— Андреа Оддони говорит, что у вас есть нюх на хорошие картины и что вы не оставляете художников в обиде, — заявил Аретино, красноречивым жестом потерев большим пальцем об указательный, — а я уверен, что вы и сами не знаете, почему отбираете их. Хотел бы посмотреть, как вы купите подлинную дощечку Леонардо.
— Попадись она мне, я бы не отказался, — флегматично ответил Микьель. — Повесил бы где-нибудь поближе и по утрам, едва проснувшись, любовался бы ею на свежий глаз.
— Все понятно. Пока что, как нетопырь, вы на рассвете только лишь ложитесь спать. А Рафаэля так же будете смотреть?
— Э, нет! Рафаэля я смотрел бы весь день, пока остальные бегают по рынкам. Он проясняет и успокаивает разум.
— Браво! — воскликнул Аретино. — Вы говорите лучше, чем пишете. Однако злые языки болтают, что ваши цены самые отчаянные в Республике.
— Ну разумеется, — со смехом отвечал Микьель. — Впрочем, кому нужен хороший совет, тот идет ко мне и потом приходит снова, потому что я умею угодить.
Он поклонился и вышел вместе со своими слугами к ожидавшей его гондоле. Пешком он не ходил, опасаясь бандитов и грабителей у Риальто.
— Жаль, что Микьель не попробует эту амброзию, — сказал Дольче, желая польстить хозяину дома, ибо сам с отвращением глотал вино из Греве.
— Эй, вы, про амброзию будете говорить, когда научитесь в ней разбираться! Пока что вы сами похожи на Микьеля, который накачивается азольскими винами, а когда мы начинаем говорить о женщинах, делает вид, что не слышит, при том, что у него красавица невеста. Во всяком случае, так утверждают свидетели.
Он посмотрел на юношу:
— Вы могли бы, не теряя времени, пустить в дело ваш талант и написать диалог о римской живописи сравнительно с венецианской. Начните с Джорджоне, потом возьмите Тициана и сравните его с Рафаэлем и Микеланджело.
Польщенный Дольче заулыбался.
— Вы думаете, я смогу? — спросил он.
— Конечно, сможете! Вам недостает лишь смелости мысли, потому что вы живете вопреки природе. Подумать только, девственник в таком возрасте!
— Опять вы смеетесь над ним, Пьетро, — укоризненно заметил Тициан.
— А что? О чем говорить с этим святошей? Читать ему «Отче наш»? Я призываю его приобщиться к светской жизни, занять в ней свое место. В его возрасте я успел перетанцевать со всеми римскими шлюхами. Меня обожали. Сейчас Людовико пишет слабо, потому что не знает света. Ему хочется славы? Тогда пусть ублажает женщин, которые знают толк в мужчинах. Дайте ему, например, мою Пьерину, — сказал он, увидев, как та подходит, и обнимая ее за талию. — Что из этого получится? Пьерина, позовите Кьяру, пусть придет.
Сансовино с Тицианом, которые без удовольствия отнеслись к уходу Микьеля, так как жаждали выпытать его торговые секреты, имена перекупщиков и подробности о его высокопоставленных друзьях, услышав, что Аретино зовет Кьяру, воспрянули духом. Художник, опершись локтями на стол, принялся разглаживать свою бороду в ожидании, когда явится эта смуглая тревизанская блондинка с темными глазами. Она говорила певучим голосом и любила шутки. Аретино успел шепнуть ей, что Дольче — еще невинный мальчик и что ей надлежит постараться разжечь его страсть здесь же, на глазах у всех.
Кьяра смотрела из-за занавески на пресыщенных синьоров, соображая, каким образом она это сделает. Молодой человек, которого ей предстояло распалить, походил на деревянного паладина в панцире, но, может статься, приятного на вкус.
Наконец она вошла. При ее появлении сотрапезники дружно встали. Аретино громко позвал Людовико, укрывшегося в углу у окна:
— Эй, вы, подойдите сюда и воздайте должное Венере. Это будет достойным предисловием к вашим диалогам о живописи.
Людовико, неуклюже пробираясь среди кресел и подушек, приблизился к хозяину дома.
— Садитесь, — сказал тот ему и, указав на женщину, торжественно произнес: — Имя ей — Венецианка, а вскорости пожалует и Римлянка.
Коробила напыщенность этих прозвищ, и Тициан то и дело недовольно ворчал в бороду. Весь радостный облик прелестной полнотелой блондинки словно говорил, что она выросла в достатке, среди веселья и наслаждений.
— Вы могли бы начать ваш диалог о живописи с тонких рассуждений о добродетельной красоте…
— Ох, ну при чем здесь это? — вырвалось у Тициана; он повернулся к ухмылявшемуся Марколини.
— Как при чем? — с готовностью возразил Аретино. — Вы меня вынуждаете ответить, дражайший друг. Писатель, который печатается у этого ханжи Джолито и раз в неделю посещает бенедиктинцев в Сан Джорджо Маджоре, сможет добиться успеха, лишь ублажая знатных женщин. Известно ли Вам, мой друг, что именно они заправляют зрелищами и настоящей литературой в Венеции: Морозина дель Тревизан, родственница светлейшего Гритти, или несравненная Пиккарда, которая божественно читает Петрарку? Они-то и сдерживают бешеное пламя инквизиторов, ибо тупоголовые мужья их способны лишь играться с лотошными карточками. Людовико, если хотите издавать настоящие книги, вам нужно сделать решительный шаг.
Словно давая понять, что тем самым ответил Тициану, он обратился к Марколини:
— А что скажете вы, сведущий в жизни молчун?
— Скажу, что если он придумает что-нибудь новенькое, то я немедленно затребую у сенаторов разрешение печатать его, а нет — так пусть идет к своему Джолито.
— Правильно, но и тогда он будет иметь успех, только если его фантазии придутся по вкусу женщине, ибо она — центр мироздания, загадочная чащоба, лабиринт, благоухающий лесными ароматами, а в глубине души ее — огонь.
— Черт побери! — воскликнул Тициан, который понял и подхватил шутку. — На что ему женщины, когда он собирается писать поэму о живописи? Говорят, Петрарка лишь мечтал о своей Лауре и ни разу до нее не дотронулся. Между тем песни и сонеты его всех приводят в восторг.
— То, что он не трогал ее, — сказка для маленьких детей! — захохотал Аретино. Он повернулся