Прощаясь, они обнялись. В испещренных красными прожилками глазах друга Тициан увидел блеск, как будто зрачки его увлажнились. Он долго стоял у окна в мастерской и смотрел на удалявшуюся лодку, которая сначала направилась в сторону острова Сан Микеле, чтобы обогнуть течение, потом, изменив курс, скрылась в канале Мендиколи.
Это прощание обрело смысл спустя две недели, когда погожим утром на Бири появилась женщина из дома Аретино с известием о том, что накануне вечером, проходя по комнате, писатель вдруг пошатнулся и упал замертво.
Новые записи в «домашней книге»
Орацио делал в «домашней книге» записи по методе Франческо, но с большей точностью. Отец обучил его заносить в книгу сведения об оплате картин, копии писем, адресованных Филиппу II и синьорам, а также отмечать некоторые события в жизни мастерской и всего дома.
Он добросовестно все заносил в книгу, но, прежде чем сделать очередную запись, выслушивал указания отца, который единолично решал, что можно и нужно было записывать, и требовал держать некоторые дела только в голове, не перенося на бумагу. Например, доходы от мельниц в Ансонье и венецианских складов древесины принадлежали исключительно ему, а не семье.
Случаи же, когда Тициан сам открывал «домашнюю книгу», — можно было пересчитать по пальцам. Где-то в никому не известном месте он хранил свои сбережения, которые собирался употребить на нужные дела в нужное время.
Вопрос о пенсиях от императора и Филиппа II был все же слишком труден, чтобы можно было распутать его без помощи книги. Пришлось письменно сообщить Филиппу II факты, даты, цифры, с тем чтобы министры не обвинили художника в подлоге. Упорство победило. Миланская казна, прочел Тициан на одной из страниц, приняла решение о выплате. Но нападение на Орацио, отправившегося за деньгами, было чересчур тяжким происшествием, чтобы не сообщить о нем властителю.
Он прочитал: «Венеция, 12 июля 1559 года. Светлейшему королю. Злодеяния Леоне Леони [171], Вашего слуги, недостойного носить почетное имя кавалера и придворного скульптора… побудили меня обратиться к Вашему величеству с жалобой на него».
Выплату пенсии столько раз откладывали, что Орацио выехал в Милан без особой надежды на успех. Там, покоренный проявлением дружеских чувств со стороны Леони, прекрасно знавшего миланский двор и мошенников казначеев, он согласился остановиться в его доме. Собрав множество подписей на нотариальных бумагах, Орацио сумел получить наличными две тысячи скудо. Видя такие сокровища в руках простака, Леони решил убить его с целью завладеть деньгами. Он собрал за столом своих сообщников и, когда произносил тост, стоя с высоко поднятым в руке тяжелым кубком, внезапно обрушил этот тяжелый кубок на голову Орацио, после чего нанес ему несколько ножевых ударов. Сообщники тоже не сидели сложа руки, и лежать бы юноше в луже крови, если бы не его верный слуга, который с громким криком «Предатели!», обнажив шпагу, кинулся в гущу схватки. На его крики сбежались соседи, разняли дерущихся и оказали помощь раненому.
Орацио, подав в суд жалобу, возвратился в Венецию с перевязанными ранами и сумкой, полной денег. Со слезами на глазах Тициан встретил сына и, позвав хирурга Малькьостро, поручил ему умастить раны необходимыми снадобьями, после чего несколько раз заставил подробно рассказать о происшествии и продиктовал письмо, предназначенное Филиппу II.
Он полистал книгу и прочел: «Венеция, 12 июня 1555 года. Наша Лавиния обвенчалась со знатным гражданином Корнелио Сарачинелли из Серравалле; и дабы могла она жить сообразно своим достоинствам, мы положили за ней приданого 1400 венецианских дукатов. Наш сад на Бири был украшен цветами, и мы обедали вместе с родственниками и друзьями под навесом, как в былые времена».
Далее рукой Орацио было написано: «1558 год. Когда было вывешено „Мученичество святого Лаврентия“, народ во множестве сбежался поглядеть на него в Крозекьери; на воскресной мессе все благодарили и восхваляли отца за его работу».
На другой странице он прочитал: «1558. 21 сентября в своем монастыре скончался император Карл V. У его ложа находилась „Святая Троица“. Варгас сообщил мне перед своим отъездом в Мадрид, что видел монарха в его уединении. Император был весьма набожным человеком, не расставался с „Жизнью христианина“ и держал у себя на столах множество часов, циркулей и навигационных карт, по которым изучал маршруты следования своих кораблей. Варгас уверяет, что говорил обо мне с монархом».
Тициан предался воспоминаниям о могущественном покровителе, который увенчал лаврами Ариосто, помогал Аретино и взлелеял Тициана, своего Апеллеса. Он любил музыку, часто слушал придворную капеллу и поощрял путешествия в неведомые земли. Ему самому и в голову не приходило, сколь велики его наклонности к астрономии и механике и что в Юсте он возглавит сооружение часов на монастырской башне.
«Венеция, 12 июля 1559 года. Непонятно, каким образом Тасси потеряли на почтовой станции в Триенте полотно „Положение во гроб“ [172], отправленное Филиппу II в ноябре 1557 года».
«1559. Из письма нашего кузена Марко Вечеллио из Пьеве, который сообщал о торговых делах, мы узнали также, что Франческо упокоился с миром, по-христиански, в присутствии священника».
«1561. „Святая Магдалина“, то есть изображение Джулии Фестины, пользуется все большей славой; она уже сопутствует вечерним молитвам знатных синьоров Венеции и послов Феррары, Мантуи, Урбино и Рима. Теперь о том же просят монсиньоры с кардиналами и, наконец, сам Филипп II».
«1563. Монсиньор Беккаделли довел до нашего сведения, что Тридентский собор, длившийся тридцать лет, завершил свою деятельность; кардиналы и епископы возвращаются в свои города и церкви в надежде на возрождение истинной веры. Из Триента отправляются многочисленные экипажи, нагруженные реестрами и священными покровами, в сопровождении папских солдат».
«1564. Отец сказал, что потерял много сил и денег, имея дело с монахами из Скуола Гранде ди Сан Рокко, для которых, желая оставить память о своем несравненном мастерстве, написал в 1553 году „Аннунциату“. Стало известно, что когда лучшие художники Венеции были вызваны на состязание, дабы представить наилучшее изображение „Святого Роха в окружении ангелов“, Якопо Тинторетто преподнес в дар монахам прекрасную законченную картину. В ответ на протесты художников, требовавших, чтобы незаконное полотно было снято, монахи из Сан Рокко ответили, что не могут в силу своих законов отказаться от дароприношения святому; приор Баттиста Торньелло утверждает, что картина ему весьма нравится. Аминь.