На длинной набережной Скьявони он наведался к плотнику дядюшке Фиги взглянуть на доски, специально распиленные для «Ассунты» [34]. Монах брат Джермано, заказчик, обладал тяжелым характером, был властным и нетерпеливым человеком. Подписав контракт и уплатив задаток, он стал требовать от Тициана непрерывной работы, всячески теребить его: то подсылал к нему служку с вопросом, привезли ли киноварь из Сирии, то другого с молитвенником, дабы художник черпал в нем вдохновение, изображая непростой сюжет вознесения Мадонны. Посланники проникали в мастерскую Сан Самуэле, обнюхивали все углы, а после доносили отцу Джермано, что работой и не пахнет.
Дядюшка Фиги сдержал слово. Он пришел в Сан Самуэле со своими людьми и установил там готовую доску. Окончив работу, он уселся на скамью и спросил:
— Хороша?
Потом добавил: — Как подумаю, что вы покроете ее всю живописью, голова кружится.
Доска вертикально стояла прямо под верхним окном, и Тициана охватило чувство тревоги. Обширная деревянная поверхность и вправду вызывала головокружение. Предстояло каким-то образом разместить на ней крупные фигуры, в экстазе созерцающие Марию, которая в окружении ангелов возносится к небесам. Он взял кресло и поставил его как обычно, когда хотел поразмыслить, в дальний угол мастерской. Именно там к нему приходили хорошие мысли и ничто не мешало обдумывать их как следует.
Однажды утром, когда он сидел в своем кресле, в дверь постучали. Это был возвратившийся из Рима Себастьяно Лучани. В руках он держал свернутые в рулон бумаги. Просиявший от радости Тициан приветствовал его громким «Виват! Виват!», однако, чтобы не показаться нетерпеливым, делал вид, что не замечает рулона. А Себастьяно, который имел привычку, увлекаясь, говорить сразу обо всем, с порога бросился пересказывать римские новости вперемешку с историей о своей ссоре с Рафаэлем и очень живо изобразил все в лицах.
Тициан сидел словно в театре на комедии: вот Себастьяно в монашеской одежде, а вот Рафаэль на лесах, в зале, где фреска «Пожар в Борго», перегнулся через перекладину и кричит, дрожа от бешенства:
— Хватило наглости состязаться со мной, делать «Преображение»?
— Меня пригласил кардинал Медичи, чтобы я написал для него «Воскрешение Лазаря».
— Вы — венецианская сводня, лизоблюд!
— Какая учтивость!
— А вы там все такие, коновалы!
Вокруг толпились помощники и подмастерья. Бастьяно передавал их разговор с большой точностью: подобный язык и в самом деле был присущ несдержанному и вспыльчивому Рафаэлю. По его словам, римский художник обучал мастерству своих помощников — Джулио [35] и богохульника Пенни [36]. Не переставая говорить то об одном, то о другом, Бастьяно бережно вытянул из рулона несколько листов и стал повествовать об опасностях, подстерегавших его, когда он входил в расписанные Рафаэлем станцы и при свете фонаря перерисовывал детали «Афинской школы» [37], а также отдельные фигуры еще незавершенного «Пожара» [38].
— Вы понимаете, какой риск? — намекал Бастьяно, явно желая повысить цену собственной работе, и называл имена изображенных персонажей.
Разложив листы на столе, Тициан не слушал, а только смотрел и кусал губы. Поражала ясность беседующих друг с другом фигур, тех, например, что склонились над грифельной доской и следят за движением циркуля в руке Евклида. Они таили в себе правду и силу.
«Вот он — новый мир, — думал Тициан. — Наконец-то героями фресок и полотен выступают люди со своими мечтами, во имя которых они живут и страдают».
Радость от знакомства с римскими новостями омрачалась мыслью о том, что ему до сих пор не представился случай побывать в Риме. Правда, тремя годами раньше Бембо от имени папы всячески приглашал его поступить на папскую службу [39], но тогда Тициан отдал предпочтение должности государственного посредника Венеции и свободной жизни, решительно отбросив мысль служить папе: очень уж не хотелось затеряться среди ряс и терпеть деспотические выходки Юлия II [40], напоминавшего своего родственника Джованни, вдохновителя кровавых расправ в Романье.
Бастьяно ловил каждое движение, каждый взгляд Тициана, переходившего от одного листа к другому, и пытался завязать разговор об этих рисунках.
— Не все выглядит естественно во фресках, — объяснял он. — Там есть светотень и рисунок, но красок нет. В красках нет света.
— Нет света, — машинально повторял Тициан.
Его раздражали постоянные упоминания о нем в Сенате, возмущенном задержкой работы над «Битвой при Кадоре»; утомляли визиты Тебальди [41], которого подсылал Альфонсо д’Эсте; ему действовали на нервы письма каноника Малькьостро, требовавшего «Благовещение» для алтаря в соборе города Тревизо [42]. Приходилось раскланиваться направо и налево и раздавать самые немыслимые обещания. Словом, подобно заправскому лицедею, он разыгрывал свою роль, как научил его Николо Аурелио.
Нужно было во что бы то ни стало завершить работу над «Ассунтой» до наступления зимы, пока мастерская в Сан Самуэле не превратилась в ледяную пещеру. К тому же, когда эту большую картину установят над главным алтарем в церкви Фрари, пересуды друзей и недругов утихнут сами собой.
За окнами Сан Самуэле опадали листья, обнажая ветви деревьев и ложась на траву желтым ковром. Налетевший ночью шквал смял розы в саду, сорвал фиолетовый плющ со стен палаццо Миани и обломал ветви гранатового дерева со спелыми плодами.
Спустившийся в сумерках туман заставил паромщиков у Сан Тома бить в колокола; гондольеры перекликались с берегов.
Тициану захотелось увидеть вечерние краски осени, мокрые улочки, маленькую площадь Сант Апональ, над которой грозно, словно крепость, возвышалась церковь; он вышел из мастерской.
Всякий раз, возвращаясь отсюда в Ка’Трон, он проделывал один и тот же путь сквозь давно знакомый лабиринт стен и поворотов, с некоторых пор раздражавший его так же, как и кухня с дымной плитой, где Нана стряпала ему немудреную пищу. Настало время покончить с этим. Тициан был твердо намерен переменить жизнь и купить дом сообразно своему положению. Всегда, когда наступали ненастные дни, в нем просыпалось желание иметь собственный дом.
Брат Тициана, Франческо, вылечившийся после ранения копьем при штурме Виченцы, возвратился из Пьеве и вновь стал работать в мастерской у Цуккато [43], где выполнял картоны для мозаик. Он любил эту работу с мрамором и стеклом, любил блеск эмали. Но не легко было проводить целый день на ногах и руководить работниками. Он ходил, опираясь на палку, и порой заглядывал в мастерскую Сан Самуэле, чтобы отдохнуть душой и телом, потому что был беспредельно влюблен в живопись, в краски на холсте. Тициан заметил, как светлеет лицо у брата при виде его картин, и ему пришло в голову, что Франческо смог