В одном мы могли позволить себе шутить, во втором…
Во время оказания помощи пострадавшим от теракта, я поняла одну вещь: как бы тяжело и сложно ни было, жизнь все равно брала свое. Иногда оказывалось достаточно и короткой передышки.
Шесть групп по четыре человека.
У парней – курсантов имени Его Императорского величества, общевойскового училища, проблем с построением, естественно, не возникло. А вот я засомневалась, куда именно встать. Если по росту, что логично, то мое место во втором ряду, но в остальных четверках целитель-поисковик находился рядом со старшим группы.
Мои метания прекратил Трубецкой, просто прихватив за шкирку и устроив рядом с собой.
Смешки не задержались. И даже МЧСник, несмотря на довольно серьезное лицо, усмехнулся.
Лично я не возражала. Напряжение было таким, что хоть режь. Сашкина выходка сбить его не могла, но хотя бы ослабила до терпимого.
- Значит так, мои хорошие… - МЧСник резко выдохнул, словно прыгнул в пучину. – Говорить много не буду, лишь самое главное. Там – ад! Там – боль, кровь, отчаяние, смерть. Выживших – много. Погибших или тех, кто погибнет в ближайшие сутки-двое – еще больше. Насколько больше их окажется в итоге, зависит от вас. Справитесь – вырвите их у косой. Облажаетесь – она соберет свою жатву.
Он говорил, а мы – подбирались и мрачнели. Думаю, все понимали, что такое столь мощное землетрясение, но…
Понимать и знать, прочувствовав это на собственной шкуре, разные вещи.
Этот момент мы тоже осознавали здесь и сейчас.
- Наша зона ответственности на ближайшие сутки – три улицы, по группе на правую и левую сторону. Задача – поиск живых. Приоритет – дети и пострадавшие в критическом состоянии. Оказание первой помощи в исключительных случаях и только силами второго целителя группы. За вами идут команды спасателей, это их работа.
Орлов, которого назвать сейчас Владимиром Григорьевичем даже мысли не возникало, замолчав, прошелся по нам тяжелым взглядом, словно уточняя, дошло до нас или нет.
Не знаю, как до других, но до меня точно дошло. Аж до мурашек по тут же похолодевшей коже.
Еще одна сортировка, в которой повезет далеко не всем.
- Маяки, которые получат старшие групп, имеют четыре градации цвета. Красный – под завалом ребенок или пострадавший, которому требуется экстренная помощь. Оранжевый – пострадавший в состоянии средней тяжести. Зеленый – легкая степень поражения. Черный… - Фразы он не закончил. Но о чем, так и не сказал, было понятно и без слов. - Маяк устанавливается перед завалом. Место приблизительного нахождения пострадавшего фиксируется специальной краской, которая наносится старшим с помощью помпового ружья.
- А если детей несколько или…
- Количество установленных перед завалами маяков соответствует количеству пострадавших. – МЧСник не дал Сашке закончить. – В комплекте полторы сотни. Потребуются еще, вызовете меня.
Он опять сделал паузу, но эта была совсем короткой. Не для понимания, только уложить сказанное в памяти.
- Градостроительный план зоны ответственности передан старшим на планшет. Застройка – одно и двухэтажные дома, имеющие небольшие земельные участки. Застройка свежая, участок осваивался около десяти лет тому назад.
- А можно вопрос? – как в школе поднял руку Антон.
- Слушаю, - повернулся к нам Орлов.
- Зачем в группе четвертый? – не помедлил Тоха.
Судя по гулу, этот момент интересовал не только Мещерского.
Меня, кстати, тоже. Словно имелся во всем этом подвох, о котором мы, то ли не догадывались, то ли просто пропустили мимо ушей.
- А четвертый, - как-то… многозначительно начал Орлов, - обеспечивает безопасность всей группы. – Оружие получите на месте. А вот ценные указания… - Взгляд МЧСника стал настолько тяжелым, что ощущался буквально физически. – В случае нападения на группу вам разрешено стрелять на поражение. Независимо от источника опасности.
Он сказал, что там был ад! Боль. Кровь. Смерть…
И – отчаяние. То самое отчаяние, которое могло толкать на самые неадекватные поступки.
Но это была только одна сторона проблемы. Второй могли стать мародеры.
Люди, отказавшиеся от всего святого.
***
До места нас доставили на машине. Антон назвал ее новой шишигой.
Про шишигу я слышала от дядьки Прохора. Упоминал, когда, добавив организму градусов, рассказывал про боевую юность.
В его исполнении звучало с ностальгией.
Не знаю, как выглядела та, из его прошлого, у этой были: хищная морда, крепкий тентованный кузов, испещренный защитными магемами, мощный двигатель и полный привод, позволявший относительно легко преодолевать бездорожье.
Но все это отмечалось так… как мелочи, которые фиксировались машинально, но не имели отношения к главному.
Главным же был израненный город. Темный, мрачный, воющий.
Было это жутко. Ехать мимо осевших домов, подсвеченных то светом фар, в которых металась ночная мошкара и клубилась пыль, то установленными прожекторами, резавшими грубо и жестко, то отблесками пожаров, до которых так и не добрались руки людей.
А еще отовсюду доносились крики. Те самые крики отчаяния, то ли требующие, то ли умоляющие о помощи.
Орлов, пока ехали, рассказывал. Про Шемаху. Не эту – ту.
Опять прошлое, ставшее им по воле гнева стихии.
Если верить словам МЧСника, которому доводилось здесь бывать, то город, несмотря на такие признаки современности, как средства коммуникации, банки и супермаркеты, своей аутентичности не потерял, оставшись городом мастеровых, как его называли в древности. Ковры ручной работы, изделия из меди и серебра. Шкатулки, оружие, посуда, чеканка…
Славилась Шемаха и виноградниками, заслуженно считаясь одной из столиц виноделия.
А еще – людьми. Трудолюбивыми. Помнящими и чтившими предков.
Землетрясения в этом районе не редкость. Не избегла этой участи и Шемаха, уже не раз за свою историю едва ли не исчезая с лица земли и вновь возрождаясь.
Чувствовалась во всем этом какая-то неизбежность. Как отсроченный приговор, которому рано или поздно, но предстоит оборвать твою жизнь.
И неважно, что сейчас ты еще существуешь. Наступит миг и…
Впрочем, высший смысл нашего бытия в том и заключался, что для нас имело место быть только здесь и сейчас. Все остальное являлось иллюзией, способной рассыпаться в любую секунду.
Очередная кочка, на которой машина подпрыгнула, попала как раз под эту мысль, вызвав у меня, то ли тяжелый вздох, то ли вырвавшийся из груди стон.
Орлов говорил об одно и двухэтажных зданиях, которыми преимущественно был