А вот мои воины были очень мотивированы! Меня подхватили и отнесли назад Ульв с юным Альриком, а остальные, обнажив оружие, уже бежали в атаку...
И началась битва, которую я бы не хотела видеть...
Но смотрела.
Потому что никогда никакой режиссер не снимал подобного, и через много веков тоже не снимет. Ибо кинематографическая цензура не пропустит максимально детализированную человеческую голову, срубленную ударом меча и летящую по воздуху, разбрызгивая алые капли. Как и воина, стоящего на коленях, пытаясь засунуть себе обратно в живот выпущенные кишки. И валяющуюся на снегу отсеченную руку, все еще рефлекторно шевелящую пальцами, никогда не увидят на экранах зрители будущего. Просто потому, что не нужно смотреть на такое обычному человеку...
А мне, королеве викингов, было необходимо.
Дабы знать и понимать, что ждет меня и моих людей в случае, если я приму неверное решение, проявлю малодушие, или пожалею врага, не знающего жалости. И, что ни говори, всё-таки лучше смотреть, как твои люди, побеждая, убивают врагов, чем видеть, как враги уничтожают твоих людей. Увы, в любом бою есть только два варианта развития событий, и выбор, какой из них предпочтительнее, думаю, очевиден...
Битва длилась недолго. Мои люди были слишком злы из-за той подлой стрелы, что прилетела в меня со стены Большого Бельта, потому те, кто не сгорел в городе, сейчас лежали мертвыми на снегу, обильно политом кровью...
А потом, когда всё было закончено, мои люди не стали собирать трофеи с убитых, как это было принято во все времена. Вместо этого они окружили меня, наперебой спрашивая:
— Как ты, дроттнинг? Тебе очень больно?
Последнее было особенно трогательно, так как некоторые из моих людей тоже были ранены — но они думали не о своей боли, а о моей... Которая, кстати, подутихла — если не трогать то, что торчит в ноге, то тело меньше реагирует на раздражитель, проткнувший бедро наполовину...
Кемп склонился надо мной, покачал головой:
— Плохо дело, королева. Стрела застряла в ноге, и если попытаться ее вытащить, то наконечник соскочит и останется внутри. Тормод рассказывал мне, что он умеет выреза̀ть наконечники из живого мяса так, что человек не истекает кровью и остается в живых. Но старик остался в Каттегате...
— Дай мне свой нож, Кемп, — перебила его я.
— Зачем он тебе? — удивился лучник, доставая из ножен требуемое и протягивая мне. — У тебя же есть свой.
— Иногда для решения проблемы нужно именно два ножа, — невесело улыбнулась я...
...Бывают в жизни моменты, когда нужно сделать что-то очень сложное.
Перешагнуть черту, отделяющую тебя от той, в кого ты превратишься после своего свершения.
Потому, что это будет абсолютно точно другой человек, сделавший то, что сейчас тебе кажется невозможным.
Я и правда не была уверена, что смогу...
Да, можно было попросить помощи — и может даже кто-то помог бы, не сочтя меня безумной.
Но в то же время у меня вдруг возникла уверенность: я сумею.
Должна суметь.
И не только потому, что сейчас на мне скрестились взгляды моих воинов, которым нужно постоянно доказывать, что я та самая дроттнинг, ради которой не жалко расстаться с собственной жизнью.
А еще и потому, что я чувствовала: оттуда, из далеких глубин космоса сейчас за мной наблюдают те, от чьих решений зависят судьбы всех людей на этой планете...
Глава 38
Мне было страшно.
Очень...
Но что значит страх, когда на тебя смотрят люди, верящие в тебя — и боги, для которых ты словно беспомощная зверюшка, за которой забавно наблюдать, словно за слепым котенком, брошенным в пруд.
Выплывет — может, разрешим еще пожить.
Захлебнется — да и йотун с ней, у нас таких миллионы...
А запросит пощады — подумаем, одарить ли ее своей милостью и вытащить, или же пусть тонет, недостойная...
— Ну уж нет, — прошипела я, мысленно показав средний палец тяжелым серым облакам. — Не дождетесь...
И тут в моей голове беззвучно прозвучали слова мудрого Фроуда, сказанные им утром перед моим походом на Эресунн:
«Сильные колдуньи-вёльвы, как и сейдмады, умеют управлять своим телом так, как и не снилось простым людям»...
А что если...
Я больше не сомневалась!
Словно откуда-то изнутри вдруг пришло ко мне ощущение невиданной силы, ранее никогда меня не посещавшее, облаченное в форму двух простых, но таких весомых слов:
«Я — смогу!»
...Скандинавские ножи имеют бочкообразную деревянную рукоять, которую я, вложив поперек меж зубов, с силой сжала челюстями. Так — легче, когда думаешь про то, как болят челюсти от давления об деревяшку, а не о том, что ты сейчас делаешь с собой...
Я взялась за стрелу и принялась проталкивать ее через свою ногу.
Медленно...
Представляя, что не сквозь себя прогоняю острый наконечник, а всаживаю его в лапу огромной медведицы, для которой подобная боль — пустяк наподобие комариного укуса...
— Не мучай себя, дроттнинг! — словно сквозь пелену услышала я взволнованный голос юного Альрика. — Сделай это быстро!
— Нельзя, — глухо пророкотал волчий рык Ульва. — Если резко ткнуть, в ране может сломаться древко стрелы. Не мешай валькирии идти по пути, который она выбрала для себя...
Я вздрогнула...
Внутри моего тела мокрое от крови древко стрелы со скрипом терлось о бедренную кость, и этот жуткий звук заставил мои нервы трепетать, словно струны, по которым провели лезвием ножа... Огненные волны боли бились о мое сознание, словно о прибрежные скалы... Уже понятно было: еще немного, и психологическая защита, которую я выстроила в своей голове, треснет и рассыплется, словно куча щебня...
Но страшным усилием воли я удержала ее, представив, как громадная медведица обнимает серые скалы, защищая их от огненных волн адской боли, между тем краем сознания отмечая, что наконечник стрелы почти прошел свой страшный путь и изнури коснулся острием моей кожи с другой стороны ноги...
— Он показался! Он вышел!
...Голоса людей звучали где-то очень далеко, напоминая шелест опавших листьев по осени, которыми играет шаловливый ветер... И они никак не помешали мне взять нож Кемпа, смахнуть лезвием наконечник с древка стрелы, и так же медленно извлечь из себя окровавленную деревяшку...
А потом, когда я отбросила ее в сторону, то словно бы со стороны увидела, как мне на колени падает мой нож с треснувшей вдоль