Артем громко рассмеялся. Неприятно, резко.
— О, Боже! Какая проницательность! Наконец-то дошло! Поздравляю с открытием, Шерлок. Хотя, — его взгляд снова, медленно, с насмешкой, прошелся по моей фигуре. — На Шерлока ты не тянешь. Разве что на доктора Ватсона. Толстую версию.
Каждое слово было похоже на удар хлыстом. Я почувствовала, как по ногам разливается ледяная слабость, и прислонилась к косяку, чтобы не упасть.
— Когда? — прошептала я. — Как давно это… это продолжается?
— Когда ты стала мне противна? — переспросил он, притворно задумавшись. — Давно, Галя. Очень. Может, когда на нашу последнюю годовщину ты заказала торт и сожрала его в одиночку за вечер, заливая слезами. Или когда окончательно перестала краситься и следить за собой, превратившись в… это, — он сделал жест рукой в мою сторону. — Хотя нет. Все началось раньше. Когда ты вообще перестала стараться. Перестала быть женщиной. А что ты хотела? — его глаза, холодные, как стекло, скользнули по моим бедрам, животу, груди. — Посмотри на себя. На эти складки… Эти растяжки… Эти полные ноги в этих убогих балетках. Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО? После работы, уставший, мечтает прижаться к такому?
Его слова вонзались в самое нутро, резали, рвали на куски. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной на позор. И самым ужасным было то, что в его словах была горькая правда. Я видела свое отражение в зеркалах. Я знала, во что превратили меня гормоны, стресс и бесконечные надежды, сменяющиеся отчаянием.
— Но… Я же… ЭКО, — задохнулась я, и слезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные. — Гормоны… Врачи говорили…
— Это не оправдание, — отрезал он, качая головой, будто жалкое, непонятливое существо. — Алена, между прочим, ходит в зал пять раз в неделю. В свои двадцать пять она выглядит на восемнадцать. А ты? Тебе тридцать два, Галина, а смотришься на все пятьдесят! У нее тело, как у гимнастки. А у тебя? — он снова, с брезгливым любопытством, окинул меня взглядом. — Складки, целлюлит, обвисшая грудь… Я не могу, понимаешь? Физически не могу заставить себя прикоснуться к тебе.
Каждое слово было новым витком пытки. Он не просто констатировал факт. Он смаковал мою неполноценность, мою уродливость.
— Я подаю на развод, — огорошил он следующим предложением, сказанным таким будничным тоном, словно сообщал, что заказал пиццу. — Оформлю все в первые же рабочие дни после праздников.
У меня подкосились ноги. Я схватилась за ручку двери.
— Денег на первое время оставлю, — продолжил он. — Тебе же надо где-то жить. Считай это отступными.
Отступными. За восемь лет жизни. За три убитые попытки подарить ему ребенка. За мою растоптанную любовь.
— И, Галина, сделай одолжение, — он повернулся ко мне, с бокалом в руке. — Начни, наконец, следить за собой. Хотя бы ради самоуважения. А то скоро и на улицу будет стыдно выйти.
Он отхлебнул виски. Его спокойствие было оглушительным. Я ждала криков, скандала, оправданий. Но получила лишь холодный, расчетливый приговор.
Я больше не могла здесь находиться. Воздух был отравлен. Я развернулась и, почти бегом, бросилась к лифту, по пути уронив тот самый подарочный пакет. Он шлепнулся на ковер, и я даже не остановилась.
В лифте я смотрела на свое отражение в полированных стенках. Заплаканное, опухшее лицо. Расплывшаяся фигура в бесформенном пальто. Он был прав. Я была уродкой. Жирной, никчемной уродиной, которую бросить — самое правильное решение.
Я выбежала на улицу. Мороз ударил по мокрым щекам, обжигая. Люди спешили по своим делам, с пакетами, подарками, улыбками. А мой мир только что рухнул. Окончательно и бесповоротно.
Я шла, не разбирая дороги, и тихо, беззвучно рыдала. Слезы замерзали на ресницах. Я осталась совсем одна. Без мужа. Без надежды на семью. Без будущего. И с уродливым, ненавистным телом, которое и стало причиной всего этого кошмара.
Глава 3
Григорий
Тридцать первое декабря. Я проснулся от того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, ослепительно яркий и беспощадный. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, и контуры мебели, казавшиеся чужими и ненужными. Как и все в этом доме. Сознание вернулось ко мне с привычной, тошнотворной волной. Не просто пробуждение. Возвращение. Возвращение в реальность, где ее нет. Где сегодня вечером корпоратив. Где нужно надевать маску и изображать жизнь.
Я заставил себя встать с кровати. Холодный паркет обжег босые ступни. Я не спал в нашей спальне с тех пор, как ее не стало. Эта комната, гостевая, была моей кельей — минималистичной, безликой, без намека на личные вещи. Так было проще. Меньше напоминаний. На тумбочке лежала единственная книга, которую я не мог заставить себя открыть, — сборник стихов, подаренный ею в прошлом году. Корешок был обращен к стене, словно упрек.
В душе я стоял под ледяными струями, пока кожа не покрылась мурашками, а тело не затряслось от холода. Физический дискомфорт был желанной альтернативой душевному. Я смотрел на запотевшее стекло и видел смутные очертания своего отражения — высокого, широкоплечего мужчины с пустым взглядом. Скала. Так меня называла Элеонора. Иногда мне казалось, что я не скала, а айсберг: небольшая, видимая часть — бизнес, власть, контроль, а под водой — гигантская глыба замерзшей, невысказанной боли. Боль, которая кристаллизовалась где-то в районе солнечного сплетения и отзывалась тупым гулом при каждом неверном движении мысли.
За завтраком я в очередной раз отодвинул тарелку с идеальным омлетом. Выпил черный кофе. Горечь была единственным вкусом, который я еще различал. Зазвонил телефон. Я знал, кто это.
— Григорий, доброе утро. — Голос Элеоноры был бодрым, как у диктора новостей. — Напоминаю, сегодня в семь вечера. Ты готов к своему выходу?
— Я не актер, Эля. Я приду, посижу и уйду.
— Отлично. Но для «посижу» тебе нужен соответствующий вид. И правильный настрой. Ты помнишь про наш маленький сюрприз?
Снегурочка. Это слово повисло в воздухе, вызывая раздражение. Глупая, пошлая затея.
— Помню. И до сих пор считаю это идиотизмом.
— Это — элемент шоу, Григорий. Людям нужно отвлечься. И тебе, если честно, тоже. Она приедет в семь тридцать. Молодая, симпатичная девушка. Постарайся не смотреть на нее, как на вражеского шпиона.
Молодая, симпатичная девушка. Фраза вызвала во мне лишь горькую усмешку. Что я мог ей дать? Что мог взять? Мое желание умерло вместе с Ириной. Оно было такой же частью нашей любви, как и все остальное, и я хоронил его с почестями, положив в ту же могилу. Мысль о том, чтобы смотреть на полуобнаженное тело незнакомки, вызывала не возбуждение,