Мой взгляд, стеклянный от ужаса, скользил по залу, стараясь ни на ком не задерживаться. И тут я увидела его. Того, кто сидел во главе стола. Высокий, мощный, с лицом, высеченным из гранита. Он не улыбался. Не подпевал. Не хлопал. Он просто смотрел. Но не на мое тело. Он смотрел мне в глаза. Прямо, пристально, почти невидящим взглядом, в котором читалась… что? Не похотливость. Не оценка. Что-то другое. Что-то тяжелое и знакомое.
От его взгляда стало еще страшнее. Я сбилась с ритма, чуть не споткнулась о свой же дурацкий сапог. И в этот миг наш взгляд встретился. По-настоящему. Он длился всего секунду, но в нем промелькнула вечность. В его глазах я увидела нечто, от чего похолодело внутри. Я увидела боль. Такую же глубокую и безысходную, как моя собственная. Это было словно удар током — ослепительное, шокирующее узнавание.
Я резко отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сердце колотилось где-то в горле. Кто он? Почему он смотрит на меня так, будто видит насквозь? Будто знает все мои унижения, всю мою боль?
И тут мир взорвался. Оглушительный, пронзительный вой сирены врезался в музыку и разорвал ее в клочья. Свет погас, остались лишь мигающие красные лампочки, бросающие кровавые блики на искаженные страхом лица. Крики. Грохот. Толпа, бывшая еще минуту назад веселой и развязной, превратилась в стадо испуганных животных, бросившихся к выходу.
Я застыла на месте, парализованная. Пожар? По-настоящему? Сквозь гам я услышала чей-то крик: «Калитка! Выход через служебный вход!» Люди хлынули в другую сторону, увлекая меня за собой. Я, как щепка, попала в этот поток, прижимая к груди свои сапожки — единственное, что связывало меня с этим кошмаром.
И вдруг чья-то сильная рука схватила меня за локоть и резко выдернула из толпы. Я вскрикнула от неожиданности и обернулась. Передо мной был он. Тот самый мужчина. Его лицо в мигающем алом свете казалось суровым и неумолимым.
— За мной, — сказал он. Его голос был низким, властным и не допускающим возражений.
Я попыталась вырваться, но его хватка была как стальная.
— Я не могу… Мне надо… Меня ждут… — залепетала я, не в силах вымолвить связную мысль.
— Вам не заплатят за выступление, — отрезал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был ледяным, но в самой его интонации я почувствовала не угрозу, а… странную уверенность. — Я помогу. Идите.
Если меня сейчас найдут, растерянную и перемазанную, в этом идиотском парике… Катя говорила, клиенты очень щепетильны. Им нужен идеальный образ. Мне не заплатят. Мысль о том, что я прошла через весь этот ужас зря, что я останусь ни с чем, оказалась сильнее страха перед незнакомцем. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.
Он развернулся и повел меня по пустынному, мигающему красным светом коридору. Я бежала за ним, спотыкаясь, чувствуя, как подошвы моих сапог липнут к полу. Мы свернули за угол, и он приложил электронный ключ к панели у неприметной двери. Дверь открылась, впустив нас в тишину и полумрак.
Это был кабинет. Огромный, с большим окном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, ни криков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступила полная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая в руках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянул мне.
— Пейте.
Я взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Я почувствовала, как немного прихожу в себя.
— Спасибо, — прошептала я, не решаясь поднять на него глаза.
— Присядьте, — он указал на кожаный диван.
Я послушно опустилась на край, чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанном парике. Он сел в кресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривал меня. Мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Меня зовут Григорий, — наконец сказал он. — Это мой кабинет.
— Галина, — выдохнула я.
— Галина, — повторил он, и мое имя в его устах прозвучало как-то особенно, весомо. — Вы… очень грустная Снегурочка.
От этих слов во мне что-то оборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала, рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться. Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.
— Мне… мне так стыдно, — выдавила я сквозь рыдания. — Я не должна была… Я не хотела этого…
— Тогда зачем? — его голос был спокоен, без осуждения. Просто вопрос.
И я рассказала. Все. Как застала мужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Про отчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и он молча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.
Когда я закончила, в комнате снова воцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазывая грим и слезы.
— Он — подлец, — тихо, но очень четко произнес Григорий.
Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.
— А вы… — он перевел взгляд на меня, и в его глазах снова мелькнуло то самое неуловимое узнавание. — Вы просто пытаетесь выжить. В этом нет ничего постыдного.
Эти простые слова подействовали на меня сильнее любой жалости. Они были как бальзам на израненную душу. В них не было осуждения. Было понимание.
Я посмотрела на него — по-настоящему посмотрела. На его усталое, сильное лицо. На глаза, в которых жила такая же боль, как и в моих. На этого незнакомца, который выхватил меня из ада и сейчас сидел напротив, слушая мою исповедь. И впервые за этот бесконечно долгий день я почувствовала не боль, не стыд, не страх. А странное, щемящее чувство облегчения. Я была не одна.
Глава 7
Григорий
Она сидела на моем диване, съежившись, как птенец, выпавший из гнезда. Слезы медленно высыхали на ее щеках, оставляя дорожки на размазанном гриме. В свете торшера ее лицо казалось хрупким и по-детски беззащитным. Она только что выплеснула свою боль, и теперь в ее глазах стояла пустота, смешанная со стыдом.
Я молчал. Слова ее мужа звенели в моих ушах, вызывая