— Все хорошо, мама, — тихо говорю я, пытаясь успокоить ее, хотя и сам чувствую себя совершенно опустошенным. — Я здесь, я всегда рядом.
— Прости меня, сынок, — шепчет она дрожащим голосом. — Я должна была рассказать тебе раньше, но так боялась потерять тебя. Я боялась, что ты возненавидишь меня.
— Никогда, — спокойно отвечаю я, мягко поглаживая ее плечо. — Ты сделала все, что могла. Это не твоя вина. Я не виню тебя.
Она смотрит на меня, и слезы вновь текут по ее щекам. Я аккуратно стираю их ладонью, стараясь поддержать ее хотя бы так. Внутри меня бушуют эмоции, которые мне трудно контролировать, но сейчас я должен быть сильным ради нее.
Несколько минут мы сидим в тишине, пока ее дыхание не становится более ровным и спокойным. Тогда я осторожно спрашиваю:
— Скажи мне, а как вы узнали, что именно отец убил Индиру?
Она снова напрягается, ее взгляд наполняется болью и тревогой.
— Когда Индиру нашли, она была еще жива, — произносит она, словно каждое слово дается ей с большим трудом. — Но ее травмы были слишком серьезными. Она была сильно избита. Ее нашли слишком поздно, она долго пролежала одна, прежде чем кто-то на нее наткнулся.
Я слушаю ее внимательно, чувствуя, как мое сердце сжимается от ужаса и сочувствия к этой несчастной женщине, которая пострадала просто за то, что захотела помочь.
— Она была в сознании, когда ее нашли? — осторожно уточняю я, боясь услышать ответ.
Мама кивает, и в ее взгляде отражается глубокое сожаление.
— Да, она еще могла говорить. Свидетели рассказывали, что она была в бреду, но повторяла одно и то же… — ее голос срывается, и она тяжело сглатывает. — Она назвала его имя, Джафар. Но твой отец… Он быстро все уладил. Откупился, сделал так, что обвинения были замяты. Никто не посмел сказать ни слова против него. Родственники Индиры тогда даже не пытались обжаловать это решение. Меня это сильно удивило, ведь Индира была им дорога, и они должны были искать справедливость. Я не могла понять их молчание, пока… пока не случилось то, что случилось.
Она снова останавливается, собираясь с силами, и тяжело выдыхает.
— Всего через несколько недель после смерти Индиры Идрис Ардашев убил твоего отца. И тогда все стало ясно. Родственники Индиры не стали бороться за справедливость официальным путем, потому что решили взять правосудие в свои руки. Они не собирались оставлять это просто так. Они мстили за смерть своей дочери и сестры, но то, что Идрис сделал это на глазах у ребенка… У меня нет слов, чтобы оправдать это.
Амира вздрагивает и отворачивается при этих словах, но мама не замечает. Зато я замечаю и меня злит, что она вынуждена чувствовать стыд за своего отца, потому что теперь я понимаю, что это такое и как неприятно это чувство.
Все начинает складываться в страшную, неприглядную картину. То, что казалось бессмысленным и жестоким убийством, теперь выглядит иначе.
— В тот момент вмешался Чингиз Ардашев, — говорит мать, внимательно глядя на меня. — Он знал, что если не остановить этот конфликт, начнется кровная вражда, и последствия будут страшными для обеих семей. Чингиз убедил всех, что раз кровь пролита за кровь, то конфликт исчерпан. Все согласились, и таким образом было решено прекратить это кровопролитие.
Она снова замолкает, вытирая слезы, которые тихо текут по ее лицу.
— Именно поэтому, Джафар, никто больше не поднимал эту тему. Все было улажено и забыто. Я думала, что ты смирился с прошлым, что отпустил, но потом ты украл Амиру и…
Она замолкает, бросая взгляд на мою жену, сидящую с затравленным видом, и тяжело сглатывает.
— Это тоже моя вина. Ты бы не поступил так, если бы я не смалодушничала. Простите меня, пожалуйста!
* * *
Мы возвращаемся домой поздней ночью. За окном машины царит глубокая темнота, только изредка мелькают редкие огни проезжающих машин. Я сижу рядом с Джафаром, но он молчит всю дорогу, сосредоточенный на своих мыслях. Он так напряжен, что я слышу скрип его стиснутых зубов, и не решаюсь нарушать это молчание.
Мы провели весь вечер в доме мамы Хафсы, стараясь утешить ее после тяжелого разговора. Когда тетя пришла домой, мы вчетвером попили чай и, убедившись, что мама Хафса успокоилась и уснула, отправились к себе.
Когда машина останавливается возле нашего дома, я выхожу, чувствуя усталость, словно этот вечер забрал все мои силы. Я тихо захожу в дом и собираюсь подняться по лестнице в спальню, когда внезапно чувствую, как большая, теплая рука Джафара останавливает меня, мягко касаясь моего предплечья. Я удивленно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но он ничего не говорит. Вместо этого муж молча притягивает меня к себе, крепко и бережно обнимая так, будто боится, что я могу исчезнуть.
В его объятиях я сразу расслабляюсь, прижавшись носом к его рубашке и вдыхая такой родной, такой мужественный аромат его тела. Дыхание Джафара ровное, но сердце в груди бьется часто и тяжело, выдавая его истинное состояние. Я прижимаюсь ближе и тихо спрашиваю:
— Все в порядке?
Он некоторое время молчит, не разжимая рук, а затем отвечает:
— Сейчас да. Просто останься так еще немного.
Я не возражаю и крепко обвиваю его руками, позволяя себе почувствовать то тепло и безопасность, которые всегда ощущаю рядом с ним. Мы долго стоим так, в полной тишине, ни о чем не говоря, просто чувствуя присутствие друг друга, и в этот момент я понимаю, насколько сильно изменилась наша жизнь. Как сильно изменились мы сами.
Наконец, он слегка отстраняется, заглядывая мне в глаза с глубоким, серьезным взглядом:
— Спасибо, что осталась со мной.
Я мягко улыбаюсь, касаясь его щеки ладонью.
— Я всегда буду рядом с тобой, Джафар.
Он целует меня в лоб и снова обнимает, стягивая с меня платок и зарываясь лицом в мои волосы. Мое сердце постепенно успокаивается после всех тревог и потрясений дня. Сейчас, прижимаясь к нему, я чувствую, что самое главное уже позади. Мы узнали много страшного и болезненного, но в этот момент мы хотя бы можем поддержать друг друга, вместо того, чтобы злиться и ненавидеть. Это кажется самым важным.
Я чувствую, как он глубоко вздыхает, и поднимаю голову, заглядывая ему в глаза. В его взгляде я вижу грусть, смешанную с чем-то