«Внутрь. Через пробоину. Быстро и тихо», — скомандовал Сергей, его голос был низким и плоским, как звук удара штыка о землю. Мы рванули короткими перебежками, прижимаясь к теням. С палубы доносились уже не крики, а хриплое, отрывистое рычание и сухой, щелкающий звук разрядов. Бой затихал. Время кончалось.
Влетев в пролом, мы оказались в кромешной тьме, нарушаемой лишь алым, тревожным миганием какого-то аварийного светильника в глубине трюма. Воздух был густым, пах гарью, озоном и… медью. Я лихорадочно щелкал динамку фонаря. Луч, спотыкаясь, выхватил из мрака картину: просторный трюм, заставленный массивными контейнерами с блестящими, непонятными замками. На полу — лужи темной, почти черной жидкости и тело гволка. Оно было не просто убито — оно было разорвано.
«Не смотрим. Двигаемся», — проскрежетал дед Максим, и в его голосе впервые зазвучала не привычная твердость, а настоящая, звериная хрипотца. Мы нащупали лестницу — не деревянную, а литую, с ребристыми, неудобными для человеческой ступни ступенями.
Второй уровень встретил нас неестественным и холодным голубым сиянием. Оно исходило от кристалла, вмурованного в пьедестал в центре небольшого зала. Кристалл пульсировал ровным светом, и вокруг него вился призрачный гул, похожий на отдаленное гудение трансформатора. Здесь пахло уже не гарью, а странной, свежестью, смешанной с запахом… влажной глины и статического электричества.
Мы прошли по коридору с дверями, расположенными друг напротив друга, каюты по всей видимости.
И здесь же сидел он. Синекожий. Массивный, с плечами бойца, пригвожденный к стене глыбой мерзлого, стекловидного вещества, пронзившей его чуть ниже ключицы. Его грудь едва заметно дышала. Глаза были закрыты. А вокруг, в радиусе пары метров, пол был усыпан обугленными, рассыпающимися в пыль останками двух «мумий». Казалось, он забрал их с собой.
Сергей, нарушив все правила осторожности, присел перед ним. «Ты. Жив?»
Гуманоид распахнул глаза. Зрачки были цвета тлеющих углей. В этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Была вселенская, нечеловеческая усталость и… оценивающее, безразличное любопытство. Он медленно, с тихим скрипом, повернул голову, осматривая нас каждого. Взгляд задержался на мне чуть дольше, на миг стал не безразличным, а напряжённым, внимательным. Он пугал. И затем взгляд потух, уступив место пустой, животной агонии.
«Дальше», — прошипел я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мы прошли мимо, оставив его умирать в одиночестве. Это решение висело в воздухе тяжким грузом. Григорий бросил на меня взгляд, полный немого вопроса и укора. Я сделал вид, что не заметил.
Дальше был кубрик: ряды висячих лож из прочной, сетчатой ткани, странные бочонки с герметичными клапанами. И запах — густой, терпкий, органический. Часть бочек была погрызена, а рядом валялась тушка повинного в это гволка.
Звуки сверху стихли. Окончательно. Тишина, наступившая после хаоса, была страшнее любого шума. Она была звенящей, выжидающей.
«Кто первый?» — хрипло спросил дед.
И все взгляды, словно по команде, упёрлись в меня. В этой тишине их молчание было громче крика.
«Чё я сразу?» — вырвалось у меня, и голос прозвучал слабее, чем хотелось.
«Ты… адаптированный», — без эмоций констатировал Сергей. «Ресурс восполнимый», — добавил про себя я, закончив его мысль. Григорий лишь потупился, но не возразил. Предатель.
Я полез наверх. Каждая перекладина приставной лестницы отдавалась в пальцах ледяным холодом металла. Верхний люк вывел не на палубу, а в некое подобие рубки или капитанской приёмной. Тут была лестница ведущая на шканцы, а также дверь ведущая, по всей видимости, в капитанскую каюту. Через открытый дверной проем лился свет и доносилось тяжёлое, шипящее дыхание.
Я выглянул. Картина была сюрреалистичной и оттого вдвойне жуткой. Прямо передо мной, метрах в пяти, спиной ко мне, сидела одна из «мумий». Она методично, почти медитативно, рылась в карманах мёртвого синекожего. Её пальцы, обмотанные серыми тряпками, двигались с нечеловеческой ловкостью. Метрах в десяти двое её сородичей стояли над грубой чёрной массой, которая, словно живая, сжимала и обездвиживала последних выживших членов экипажа. Аборигены не суетились. Они работали, собирали трофеи.
Я жестом вызвал Сергея, показал пальцем на ближайшего, затем на себя. Потом ткнул в дальних — они ваши. Он кивнул, лицо стало каменным.
Адреналин, горький и пьянящий, ударил в голову. Поджилки предательски дрожали, но тело уже знало, что делать. Шаг. Тишина. Ещё шаг. Существо замерло, будто почуяв неладное. Шаг. Я уже видел переплетения тряпок на его затылке. Шаг. Мышцы ног сжались пружиной. Рывок.
Мир сузился до этой спины. Я не бежал — я выстрелил себя вперёд. Лом в руке перестал быть инструментом. Он стал продолжением руки, почти невесомым, идеально сбалансированным. Замах родился сам собой, широкий, размашистый, вобравший в себя всю накопленную ярость и страх.
Удар пришёлся чуть наискосок, со свистом рассекая воздух. Лом не врезался, а чиркнул по ребру существа. Раздался не хруст, а сухой, как треск ломающейся пластмассы, звук. Тварь вскочила, издав пронзительный почти механический визг.
В тот же миг грохнул выстрел «Алисы», затем второй. Хаос обрёл звук.
Я, едва удержав равновесие, увидел, как «моя» тварь падает, неестественно выгнувшись. Инстинкт потребовал добить. Я поднял лом над головой, чтобы всадить его остриём в эту свёрнутую клубком тень, туда, где должна быть голова.
И в этот момент краем глаза увидел — один из дальних развернулся. Его движения были лишены паники — плавные, экономичные. Он свел вместе руки, обернутые тряпками, кончики пальцев соприкоснулись в сложной конфигурации. И тут же, резким, тычковым движением, выбросил руку вперёд — но не в меня. В Григория, который с рёвом и поднятой лопатой бежал ему навстречу.
И с кончиков его пальцев сорвался багровый сгусток света. Не луч — молния, короткая, толстая, ядовито-красная. Она не прожгла воздух, а будто вгрызлась в него, оставив после себя запах серы и расплавленного металла, и вонзилась в грудь Григория.
Он не крикнул. Он словно споткнулся о невидимый канат. Его могучий корпус дёрнулся, замер на миг в нелепой позе, а затем рухнул на палубу с глухим, тяжелым стуком. Дымок поднимался от обугленной ткани на его груди.
Время остановилось. Звуки боя отступили. В ушах зазвенела абсолютная тишина.
А потом тишину внутри разорвало. Не криком. Глухим, рокочущим гулом, поднявшимся из самой глубины живота, из каждого разогретого мускула. Это была не ярость. Это было холодное, захватывающее разум желание: ЛИКВИДИРОВАТЬ.
Тело двинулось само. Левую руку вынес вперед, словно держу щит. Правой, державшей лом, перехватил его у самого основания, сделав коротким копьём. Все мышцы спины, плеча, торса напряглись в одну тугую, стальную пружину. Тепло, дремавшее внутри, вспыхнуло