Потом пришла очередь синекожих. Мы выложили их тела рядом — командира и тех, кто погиб на палубе. Кайра снова вышла вперёд. На этот раз её речь была другой — не щебет, а низкое, ритмичное бормотание, похожее на чтение мантры или сурового приказа. Я зорко следил за её руками, ожидая тех самых сложных жестов. Но их не было. Она просто стояла, устремив взгляд на тела, и слова лились сами по себе. И тогда тела… вспыхнули. Не от факела, не от искры. Просто загорелись сами по себе каким-то тусклым бронзовым светом, задымились слегка и быстро превратились в мелкий холодный пепел. Никакой грязи, быстро и без запаха гари.
Удобно? Бесспорно. Гигиенично. Но у меня в животе похолодело. Я не видел жестов. От её слов не тянуло силой, как раньше. Но это сработало. Значит, сила была в словах. Или в ней самой. Мысль о том, что меня могут вот так, без всякого театра, обратить в прах парой правильно подобранных фраз, не вызывала энтузиазма.
Тела мародёров и гволков (одного я сохранил для вскрытия) мы выкинули за борт ещё у Стены — не стоили они траты «топлива» на столь изящную кремацию. Пусть красный песок и его обитатели разберутся с ними по-своему.
Сергей и дед Максим, мрачные и изнеможденные пошли в низ, на жило уровень, видимо выбирать себе каюты. Я же, отряхнув с рук невидимый пепел церемоний, отправился туда, куда стремились мои мысли всё это время. В мою новую личную мастерскую.
Кайра шла мимо по коридору и вдруг остановилась. Она кинула на меня такой взгляд — не просто с презрением, а как будто я посягнул на её собственность. Потом посмотрела на ручку двери. Тут-то я и понял: это её мастерская. Личное место, где она, наверно, копается со своими штуками или колдует с техникой. Она поджала губы, фыркнула и ушла, ничего не сказав. Но она сжала тонкие губы, брезгливо отвернулась и пошла прочь, не сказав ни слова. Не стала ругаться. Пока что. Это молчание было красноречивее любой истерики. Оно буквально кричало: «Забирай! Я свое ещё верну.»
Я толкнул дверь и зашёл внутрь, замок сам щелкнул за спиной. На миг прислушался к тишине, нарушаемой лишь легким гудением кристалла, и еще каких-то систем где-то в недрах корабля. Пахло тут свежестью, металлом и какими-то незнакомыми специями. Ни крови, ни пепла, никаких тебе тяжёлых взглядов. Только инструменты. И работа. И я наконец мог позволить себе не быть капитаном, скорбящим товарищем или переговорщиком с инопланетянкой. Здесь я снова мог быть просто Марком. Тем, кто разбирает сложные штуки на запчасти, чтобы понять, как они работают. А потом, возможно, собрать их заново — в этот раз по-своему. В этом процессе была честность, которой не было в потужных речах над мертвецами. Деталь либо подходит, либо нет. Схема либо работает, либо нет. Тут обмануть нельзя, и это было лекарством для моей души, уставшей от полуправд и стратегий.
Первым делом я зажал скрижаль в тисках с мягкими губками под линзой. Мои пальцы привыкли к микросхемам, к пайке, к родным и понятным даташитам. Здесь же — только тихая, тёплая поверхность и молчаливые узоры. Я водил увеличительным стеклом, зарисовывал кластеры рун в блокнот, пытался найти начало, конец. Бесполезно. Это была не плата. Это была страница из книги законов мироздания, написанная на языке, где каждая буква — глагол.
Сходство с обгоревшей пластиной мародера было не поразительным, а обескураживающим. Как если бы дикарь с дубиной носил на груди сломанный смартфон, хотя и не повторяли точь-в-точь. Простейшие логические вентили — «И», «ИЛИ» — угадывались с первого взгляда, их выдавало расположение. Мой мозг, воспитанный на Булевой алгебре, цеплялся за эти намёки на порядок. Но блоки действия… Обитель первозданного хаоса в глазах дикаря. Десятки, а то и сотни символов, сплетённых в узлы, которые могли означать что-то вроде «создать гравитационную аномалию при условии когерентного пси-сигнала, иначе инвертировать поток эфира».
Скорее всего пластины — это не процессоры общего назначения. Каждая заточена исключительно под одну гиперспецифичную функцию. У мародера это скорее всего была поддержка личного щита (ну или он чудак — таскал на груди сгоревшую плату). У моей… да хрен его знает. Управление гравитацией? Коммуникация? Инструкция «перепиши реальность под себя»? Понять это в одиночку я не в силах. Нужен знаток — ключ к пониманию. И ключ этот — Кайра. Но просить — значит показывать слабость. Да и не пойму я ее, сначала освоить ее язык, а ее заставить освоить мой.
А теперь — сладкое. Мой механический друг.
Я скучал поэтому. По запаху машинного масла, по понятности и честности механизма. На Земле я собрал своего металлического болванчика в качестве курсовой — примитивного, от того громоздкого, но своего.
Этот был иным. Его создатель не знал о существовании винтов в любом виде — всё держалось на защёлках и пазах. Элегантно, пока не помнёшь. Разбирать повреждённый корпус было задачей со звездочкой. Архитектура поражала: привычные сервоприводы соседствовали с узлами, где шаровые шарниры висели в воздухе, удерживаемые не магнетизмом (иные металлические части не притягивались), а чем-то иным — полем, отталкивающим сам материал. Решение — крутое, свобода движений должна была быть феноменальной.
И вот оно — сердце. Кристалл. Не алый, как у меня в кармане, не голубой как сердце корабля, а глубокого, бездонного индиго. Он был вырван из гнезда, и по сколам текли умирающие искры.
Ошибка. Любопытство. Прикосновение.
Удар пришёл не в тело, а напрямую в разум.
Мир не погас. Он взорвался мириадами новых образов.
Я не видел. Я был.
-
Я-робот: скрежет инструмента по моей оптике, металлическая нежность рук седого старика с морщинистым лицом. Я-слуга: точный вес ключа в захвате, подача под нужный угол. Я-страж: алый горизонт, датчики угрозы, воющие тихой сиреной. Девочка. Её тепловой контур вплетён в мои базовые приоритеты. Абсолют. Защитить.
Люди в тряпках. Биосигнатуры помечены как [Враждебные/Потенциально дружественные? Протокол неясен. Наблюдать].
И… Волны. Не звук. Прямое вливание смысловых пакетов в центр процессора.
Паукообразный. Он говорил.
Все понимали. Я — нет.
Моя архитектура была слепа к этому каналу. Я был глухим среди слышащих. И эта изоляция — острая, режущая, как сбой в диагностике, — было мучительнее любого даже критического повреждения пневмосистемы.
-
Я вынырнул. С хлюпающим, рвущим перепонки шумом в ушах. Сидел, прижавшись спиной к холодной стене мастерской, в тишине, которая теперь казалась оглушительной.