— Мёртв! — заорал Ремул по-таветски как можно громче, — Таргстен Марегарикс мёртв! — и крик его немедленно подхватили находящиеся рядом сарпески и воперны.
Несмотря на то, что криков и шума вокруг было с избытком — похоже, этот выкрик почти десятка глоток услышал весь южный склон холма. И это резко изменило расклад. Всадники-мареги, потеряв командира, утратили также и нечто иное — если не храбрость и мужество, то понимание смысла дальнейших действий. Вместо того, чтобы всем вместе пробиваться вперед — сквозь массу ополченцев, к вершине холма и отряду Хелены — конные дружинники будто разделились: из оставшихся в живых восьми десятков примерно половина продолжила движение вперед, пара десятков бестолково крутилась на месте, отражая удары ополченцев со всех сторон, а еще пара десятков явно развернула коней, намереваясь выйти из боя — эти начали прорубать дорогу сквозь ополченцев уже не с целью выполнить приказ, а дабы спасти собственную жизнь.
Смерть Таргстена — а, вернее, весть о ней — будто бы открыла второе дыхание у ополченцев войска Хродира. Первый шок от удара конной сотни марегов уже прошел, сложная задача построиться на позиции сменилась на гораздо более понятную необходимость защищать себя и — по возможности — сбить с коня врага копьем, а враг явно утратил единый замысел действий… И ополченцы явно воспрянули духом. Отборная сотня конников-марегов перестала существовать — вместо нее появились где-то восемь десятков всадников, каждый из которых завяз в окружавших его врагах, пытавшихся поразить их самих и — что даже опаснее — их лошадей.
Копьем — в живот или спину всадника. Топором или мечом, если есть меч — по ноге конника или ноге коня; можно и метнуть топор, целя в шлем, но у дружинников это получается лучше. Ножом — в бок или живот лошади, им же — в глазницу шлема, в шею или в незакрытый доспехами пах упавшего с коня всадника. Да, на каждого убитого или тяжело раненого конного дружинника-марега приходилось два, а то и три павших ополченца — тяжелые секиры и мечи в умелых, привыкших к рубке руках разрубали от плеча до живота вместе с кольчугой, оглушали даже через крепкий шлем, крошили щиты, отрубая держащие их руки — но ополченцев было гораздо, гораздо больше.
Что стало последней каплей, заставившей конную дружину марегов искать не победы, а спасения?
Западные соседи таветов — кулхены — называли того же Бога, которого таветы звали Сегваром, иным именем — Туранэх. Кулхенские жрецы — друиды — говорили, что Туранэх держит в одной руке меч, а в другой — весы. Когда воинства сходятся в битве, каждое из них оказывается на своей чаше весов — какая чаша перевесит, тому войску Туранэх победу и присвоит. Чем больше в войске людей, чем тяжелее их оружие и толще металл доспехов — тем больше шансов перевесить свою чашу. И нередко бывает так, что в ходе боя весы не сразу приходят в стазис, а некоторое время колеблются.
На чаши весов упали топоры. Вернее, топор и две секиры.
Глава 30. Утганов холм, полдень. Топоры на чашах
Удар был неожиданным.
Ремул даже не понял, что это был удар. Просто мир внезапно взорвался ало — желтым огнем — и резко потух.
Сегвар любит посмеяться — по-своему грубо, как и пристало суровому Богу войны и битв. Топор, брошенный рукой марегского элитного бойца, точно поразил цель — угодив в шлем феррана, куда и был направлен дружинником уже покойного Таргстена; тут Сегвар был на стороне марегов. Но ударил он в шлем не острием, а тупым обухом — так что Ремул, хоть и потерял сознание от такого удара, да сверзился с коня, получив сильный ушиб плеча при падении — но остался жив; тут Сегвар был на стороне Хродира. Похоже, Дарующий Победу откровенно развлекался. Продолжая свою шутку, Сегвар послал копье ополченца — сарпеска точно в щель между бармицей шлема и кольчугой метнувшего топор марега, и тот сверзился с коня буквально через мгновение после падения Ремула — умерев еще до того, как коснулся земли.
— Ремул пал! — долетело до Хродира, — брат Хродира пал!
Хродир глянул в сторону источника крика.
Вокруг него кипел бой. Вернее, Хродир находился практически в центре клина своих — вопернских — дружинников, врезавшегося в строй марегов. Сородичи Хродира старались показать риксу свою удаль, разя копьями и мечами поверх вражеских щитов и разрубая эти щиты секирами вместе с держащими их руками.
— Вперед! — крикнул рикс, — вперед! Сегвар! Сегвар! Сегвар!
— Сегвар! — подхватили воперны, — Славься, Сегвар! Славься, Хродир! — и крик этот разил врагов не хуже стали, раня если не плоть, то дух марегских воинов.
Убедившись, что его ближняя дружина рванула вперед в боевом исступлении, и что остановить их вряд ли сможет даже сама смерть — то есть что присутствие самого рикса уже не столь важно — Хродир развернул коня и ринулся туда, где только что видел Ремула, и где ополченцы отчаянно дрались с конной элитой марегов.
Да, Хродир был варваром. Да, боевое исступление он ценил заметно выше, нежели холодный расчет: ведь битва — пашня кровожадного и свирепого Сегвара, а не мудрого и спокойного Нотара; но дружба с ферранским патрицием не прошла для него даром. Взглянув на противостоящих ему конников ближней дружины Таргстена, он понял, что меч не даст ему гарантий победы: кольчуги этих врагов были слишком хороши, чтобы каждый удар меча их точно пробивал. Поэтому рикс убрал меч в ножны, и взял из седельного чехла свою секиру — ту самую, ритуальную, которой рубил изваяние в Роще Сарпесхусена.
Ополченцы расступались перед конем Хродира — видимо, сам Сегвар подсказывал им нужные шаги, и никто из сарпесков или вопернов не пострадал от копыт идущего на галопе коня рикса.
Первого марегского всадника — опрометчиво стоящего спиной к риксу и отмахивающегося мечом от наседающих копейщиков-ополченцев — Хродир разрубил молодецким ударом секиры от плеча до середины спины. Разрубил бы и до седла, если бы кольчуга марега не была столь прочна, да на плечах его не было бы герулки с медвежьей шкурой. Секира застряла в ребрах врага, и Хродиру пришлось опустить ее —