Белая крыса кинулась по ступеням на второй этаж. Мы даже не успели толком рассмотреть первый этаж, а она уже кинулась на второй. Мы опять-таки за ней последовали. На втором этаже была анфилада комнат. Крыса побежала из комнаты в комнату, а мы — за ней. Все эти комнаты были пусты, только в некоторых стояли ломберные столики и покойные диваны. Крыса пробежала через все эти комнаты и бросилась на третий этаж. Мы старались не отставать.
На третьем этаже — а это был последний этаж — мы оказались в огромной гостиной. Там был гигантский стол с остатками пиршества. На белой кружевной скатерти стояли хрустальные графины с винами и наливками, в блюдах лежали окорока и сыры, в серебряных чашах красовались разнообразные фрукты. Тут явно предавались гастрономическим наслаждениям. С потолка свисала грандиозная люстра. На окнах — какие-то невиданные занавески. На стенах висели картины. Нам показалось, что здесь представлены все эпохи и все мастера — от Фра Анжелико до Моранди. В углах стояли рыцарские доспехи в полном снаряжении и в великолепной сохранности. Но, несмотря на всё это изобилие, белая тварь здесь не задержалась. Она проскользнула в следующую комнату. Мы были очень голодны, и нам весьма хотелось приложиться к этим графинам и блюдам, но крыса торопила. И нам не хотелось оставаться здесь без нашего проводника. Поэтому нехотя мы последовали за тварью дальше.
И была там комната, а в комнате стояла большая кровать. И перед этой кроватью белая наша путеводительница остановилась, поднялась на задние лапки и замерла. Тут мы сообразили, что достигли цели нашего путешествия.
В кровати лежали двое. Во-первых, там лежала молоденькая очаровательная девушка, абсолютно голая и вся покрытая веснушками. У неё были фантастически пышные рыжие локоны, кудри, радовавшие это ложе, как его могли бы порадовать цветы. Вся она была как только что созревший плод — молода, прелестна, не обременена никакими огорчениями. И она спала. Всё в ней было покойно, но от какого-то сновидения чуть-чуть шевелились пальцы ног. Это были такие пальцы, которые возлюбили старые мастера, не устававшие их рисовать у всех мадонн. Эта девушка была тем поразительней, что сочетала в себе эталоны архаической и современной красоты: в ней было всё — в зачатке, в потенциальности, в спящей и покоящейся возможности. И она действительно спала и видела сон. Но тут мы посмотрели на неё внимательнее и увидели: никакая это не девушка, а кукла. Да, да, резиновая кукла, сделанная каким-то японским дизайнером. Не девушка, а болванка, манекен, подделка, кибернетическая дура, пластмассовая блядь.
А во-вторых, рядом с ней лежал мужчина и храпел. И этот мужчина, вернее, старик, был не кто иной, как премьер-министр Италии Сильвио Берлускони. Да, это был он! И он тоже был обнажён, но вовсе не очарователен. Он был гадок, мерзок, гнусен в своей оголённости и со своим разинутым ртом. И белая тварь взбежала по упавшей простыне на кровать и села рядом с Берлускони, как бы указуя нам на него.
Мы сразу же поняли её недвусмысленный жест. Крыса явно хотела этого! И мы непроизвольно залезли к себе в карман и извлекли оттуда наш складной нож с единственным лезвием. Крыса в восторге забила хвостом. Мы подошли вплотную к кровати и склонились над премьер-министром. Лезвие уже было извлечено из ложа ножа и отсвечивало в лунном свете. Но мы не убили Берлускони.
Что-то нас остановило. Скорее всего, это было отвращение. Отвращение — мощный аффект. Нам стало невыносимо отвратно это голое тело, так рвавшееся всю жизнь к власти. И, вместо того чтобы ударить это тело ножом, мы испустили на него струю нечаянной рвоты. Это само собой получилось, вне нашего хотения. Нам стало отвратно — и блевотина излилась. Она пала премьеру на грудь, где была ложбинка, и осталась там небольшим зловонным озерцом. Наша блевотина выпала на Берлускони — но он даже не проснулся. Даже не вздрогнул. Он продолжал храпеть.
Крыса посмотрела на нас своими блестящими в темноте глазами. Глаза стали как две крошечные луны. Что там было, в этих крысиных глазах, — одобрение или разочарование? Мы не знаем. Маленькая белая тварь вдруг кинулась под кровать. Будто её что-то напугало. И это резкое движение в свою очередь напугало нас. Мы бегом ринулись из спальни — вниз — на второй, на первый этаж, потом в парк, потом через стену. Залезли на дерево, с него на стену, а уж со стены — в переулок. И опять бегом, как зайцы, в темноту римских камней, акведуков и лун.
42-е откровение: соседи
Почти каждое дерево было обвито сверху донизу диким виноградником. Виноградник же опутывал жёлтую стену дома.
Это мы проснулись во дворе рядом с Villa Farnesina в нашем зелёном спальном мешке, куда могли бы влезть ещё сорок богатырей. Это был очень спокойный двор, но мы в нём оказались самыми тихими и спокойными. Проснувшись, мы моментально погрузились в созерцание виноградника, его сплетений и узловатых узоров. Как в детстве просыпаешься после болезни и открываешь в рисунке занавески гротескные профили и фигурки, которым мог бы позавидовать сам Калло, так и мы увидели в контурах виноградника полицейских, которые пришли арестовывать нас. Нехорошо это было! Нехорошо просыпаться с такими видениями и предчувствиями! Да, в зелёном спальнике могли бы уместиться сорок богатырей, но, к сожалению, их тут не было. Ни одного. Мы дрожали как осиновые листочки. Почему-то нам показалось, что ещё немного — и весь мир упадёт на нас и придавит. Тоска, тоска, утренняя тоска — почему она настигает? Ответ прост: потому, что плохи соседи.
Вот и сейчас они выставили свои головы из окон и воззрились на нас, будто мы их разбудили. И тут же стали совещаться: то ли вызвать полицию, как это делают в Австрии, то ли набить нам морду, как случается в Англии, то ли вылить на нас помои, как бывало когда-то в Италии, то ли открыть пальбу, как в Либерии. И решили они просто на нас поорать для облегчения, а потом уже видно будет. Правду сказал Гераклит, что худшее на свете — соседи. И Лао-цзы тоже сказал, что селиться людям нужно друг от друга на расстоянии далёкого собачьего лая, не иначе. А ведь как прекрасны были эти деревья, обвитые сверху донизу диким виноградником. Не то, что люди! Ничего нет хуже человека, если он глуп и зол. А сейчас