В этих смутных и тревожных раздумьях о застенчивости мы продвигались по городу. Где-то на via Alessio... А потом вдруг мы оказались на Cimitero Protestante. Это было большое кладбище. И там возле фонтанчика сидел на корточках худой парень лет двадцати. У него в руке была горсть игральных костей. Он показал на них кивком и сказал:
— В косточки умеете?
— Умеем.
— Сыграем?
Мы кивнули: да.
— Будем играть на перемену судьбы, — сказал он. — Если я выиграю — у меня ваша судьба. А если вы выиграете — то у вас ваша судьба.
Мы задумались. Потом спросили:
— Так какой же у нас выигрыш?
— Когда выиграете, узнаете, — сказал он и засмеялся.
Мы всё-таки решили сыграть. Всегда лучше сыграть, чем воздержаться. Было у нас такое правило.
— Ну, играем? — подбодрил он.
— Играем.
— Смотрите, не проиграйте... — осклабясь, сказал парень и ловко подбросил россыпь косточек.
Он играл хорошо. Косточки взлетали кверху и чётко стукались в подставленную пригоршней ладонь. А мы присматривались к нему: чёрные впалые глаза без блеска, бледная тонкая кожа. А когда он взглядывал вверх, подбрасывая кости, на горле его обозначался ужасный розовый шрам.
Через минут пятнадцать мы были на пятнадцать очков впереди. А через двадцать минут на двадцать очков позади.
— Играем ещё три кона, — сказал парень. Он защёлкал косточками, они у него были между ладонями. Бух! — и подкинул в воздух. И поймал — тоже сразу на обе ладони. Нам стало страшно.
— Играйте скорее! — поторопил он. — Скоро кладбище закрывается.
Мы сыграли наш заход.
Когда он подбросил кости в следующий раз, мы увидели, что шрам на его горле совсем свежий и на нём даже есть запёкшаяся кровь. Как же это возможно?
— Играйте, играйте! — прикрикнул парень. — Времени нету.
По нашей спине уже тёк липкий пот. Мы сделали последний заход и выиграли. Мы были впереди на четыре очка. Bravo!
Наш соперник нагнулся к костям, странно усмехнулся и произнёс:
— Ы-ы-ы...
— А я думал, выиграю, — сказал он уже страдальчески и сунул костяшки прямо за пазуху. Тут же соскочил со своего места и, не попрощавшись, побежал прочь. И вскоре исчез.
Мы напились воды из фонтанчика. Посмотрели на могилы и сказали:
— Так что же мы выиграли?
Но тут уже стал свистеть кладбищенский сторож: Cimetero Protestante закрывалось на ночь.
Мы снова очутились в городе.
Через час мы были на via della Lungara в Трас-тевере. Нам нравилась эта старинная улица с глухой каменной стеной, за которой была дорога — и Тибр.
Мы прошли по via della Lungara туда-сюда. Выпили кофе на углу. Снова прошли по via della Lungara. Завернули в каменный переулок. Там перед низким зданием стояла толпа. Опять галерея! Мы пошли туда. Было уже темно. Вспыхивали звёзды.
Это была не галерея, а fondazione, то есть тоже культурное заведение. И в этом fondazione в этот вечер проходило открытие выставки израильского художника по имени Нахум Тевет. Мы о Нахуме Тевете до сих пор ничего не слыхивали. А тут вот его выставка! В fondazione.
Мы зашли внутрь и посмотрели на работы. Это были минималистские штуки, вроде рамочек, арочек, полочек, сделанные из разных материалов. Нас эти вещи не затронули. И мы снова вышли наружу.
И тут мы обнаружили, что прямо напротив выставочного павильона fondazione есть маленький уютный дворик. И дворик этот оказался тоже частью fondazione. Там стояли накрытые столы, а на столах — бутылки и закуски. В бутылках было красное вино, а закуски выглядели довольно разнообразно: сухарики, сушечки, хлебные палочки, ветчина, сыр, сушёные помидорчики, орешки и крошечные солёные огурчики. Мы были голодны, как волки, как пираньи, как сфинксы. Чем питаются сфинксы? Может быть, как раз солёными огурчиками и сушёными помидорами. Мы на эти кушанья воззрились с великим вожделением.
Но люди ещё не начали есть и пить. Людей было ещё сравнительно мало. Пришлось нам немного подождать. Надо сказать, что в этот вечер мы чувствовали себя очень и очень утомлёнными. Мы устали и истаскались. Нам очень хотелось принять душ. Мы воняли. Нам мерещилось, что жизнь наша кончается. И, как уже было сказано, мы зверски проголодались.
Наконец перед закусочными столами возник молодой высокий негр, который стал разливать по стаканчикам вино. Тут же сюда хлынула толпа людей и создалась очередь. Мы выстояли очередь и начали пить и есть. Мы старались выпить и съесть как можно больше. А толпа во дворике всё увеличивалась. Нас это беспокоило. А вдруг еда кончится?
В эту ночь мы были в таком настроении, что нам не хотелось никаких выходок, набегов и приключений. Нам нужна была передышка, цезура, пауза, чтобы собраться с силами, подумать о новых возможностях, взвесить багаж, обмозговать идеи. Мы хотели просто поесть, посмотреть на людей, может, с кем-нибудь познакомиться. И никаких эксцессов.
И действительно, выпив несколько стаканчиков вина, мы подошли к юноше и девушке, которые нам почему-то понравились. Было в них какое-то осмысленное выражение, какая-то оживлённость, что-то весёлое, юное, располагающее. Если уж с кем-то знакомиться, то с самыми молодыми, пока их не совсем замордовали.
И вот мы с ними заговорили — о философии. Мы прямо сказали, что современным искусством не интересуемся и даже презираем армию современных художников, как когда-то Осип Мандельштам презирал армию поэтов. Но в философии что-то происходит, есть столкновения, есть напряжение, и надо об этом думать. И мы стали говорить о Бадью, Рансье, Слотердайке и, конечно, об Агамбене. И мы сразу сказали, что по-настоящему любим только Агамбена, исключительно Агамбена, навсегда Агамбена.
И вдруг выяснилось, что юноша, с которым мы разговариваем, является аспирантом Джорджио Агамбена. Так он нам прямо и сказал. Мы не могли поверить своему счастью. Мы посмотрели на него внимательно, ища следы влияния философа, ища отпечаток, который Агамбен оставил на челе своего ученика. Но никакого явного отпечатка мы не обнаружили.
— Так вы часто встречаетесь с Агамбеном?! — вскричали мы.
— Встречаюсь, — уклончиво ответил он.
— И вы считаете, что Агамбен — революционный философ? — с восторгом спросили мы.
— Революционный? — недоумённо переспросил он. — Революционный? Нет, я так не считаю. Отнюдь.
— Как же нет?! — воскликнули мы. — Конечно же, да! Или, может быть, слово «революционный» не совсем верное. Надо сказать — мессианский философ.
Он посмотрел на нас с