Никогда не считая и не именуя себя художником, я лизал в галерее пизду славной девушки (без разрешения и к ужасу галериста Гельмана), срал на вернисажах и лекциях философов, плевал на кураторов и художников, ломал выставочные инсталляции, швырялся яйцами, кричал петухом на дискуссиях, показывал непристойные жесты и обнажал жопу, яйца и хуй в почтенной аудитории, кудахтал и пукал во всеуслышание, переворачивал подиумы, рисовал фломастером на чужих физиономиях, хохотал как помешанный, изображая из себя люциферического блаженного, представлялся Аримановым узником, Иисусом Христом на кресте, Уленшпигелем, Павлом Фёдоровичем Смердяковым и князем Мышкиным, покрывал стены музейных сортиров педерастическими граффити, целовал взасос Денниса Хоппера — и всё это так, чтобы никто меня не полюбил, не зауважал, не признал, боже упаси.
То есть я товаром ни в жизнь не сделался.
Именно поэтому я сейчас совершенно один на чердаке с моей Барбарой, никто и нигде, не пришей кобыле хвост, чужой, лишний, ни к селу ни к городу, как собаке пятая нога, отщепенец и бросовый беспаспортник.
При этом все мои недопустимые, глупые, ничтожные, вздорные, ювенильные, антицивилизационные действия никогда не были нигилистическими или циническими, потому что я, по сути, материалистический идеалист.
Я всегда, даже в отчаянии, вижу перед собой свой идеал, свой фантазм, свой образ, свою мечту — и она совершенно реальная, так что я могу ухватить её за задницу.
Имя ей — Девочка-страстотерпица, Сонечка Мармеладова, Магдалена Машенька, Лолита-дурочка, Лариса Смердящая, Варвара-пятница, Афродита охуевшая, Манон бесноватая, Сучка блаженная, Кошечка — жертва аборта доктора Айболита поганого...
То есть мой фантазм всегда со мной и во мне!
Ай...
Нет, вру.
На самом деле я целую вечность — слишком долгонько! — был пуст, как бутылка без послания.
Или меня заполняли вонючие дискурсы: левая мутотня, бля.
О, Венера и Дионис!
Моя душа оказалась негожим убежищем для ангелов и демонов: они на минутку или на часок заселяли меня — и уносились прочь, сочтя сие пристанище говённым и аховым.
А ведь Клоссовски вслед за Гермесом Трисмегистом говорит: хорошо, когда демоны населяют тебя.
Почему?
А потому, что демоны есть жизненные силы в их крепчающей интенсивности.
Вот: «Демоны — это импульсивные силы в процессе их метаморфозы и вечной трансформации. Демон вовсе не противоположен божеству, но является его двойником, его подобием, чья похожесть на божество столь велика, что уже невозможно отличить самозванца (Люцифера, Сатану) от истины (Бога, Христа). Присутствие демонов в душе означает ликвидацию принципа идентичности: за каждой личиной прячется не лицо, но ещё одна личина, маска, образина, видимость. И тут невозможна демистификация, а только всё новая и новая демоническая мистификация».
Такова игра демонов.
И богов.
И богинь.
Короче: ПОЭЗИЯ.
Блоковская Незнакомка, ети её.
А современный человечишка брошен демонами — и страдает от душевного вакуума, от пшика, от прыща в пустоте и склизкого зияния.
Власть тем временем заполняет пустоту товарами и информацией.
Это очковтирательство и мошенничество.
Нужны демоны и ангелы, нужны весёлые силы из космоса, чтобы вывести человека из товарной пустоты и зги.
Йес!
Это хорошо понимал Джорджо Моранди, рисуя свои чаши, бутыли и скляницы.
В них заключены души ангелов и демонов.
А на рисунках Клоссовски демоны и ангелы уже вырвались на божий свет и предаются любовным занятиям.
Браво, Пьер!
Когда демоны вселяются в меня, словно ослы непослушные, я, двурушник ночи и дня, возношусь и падаю, как зверёныш с каучуковыми крыльями, теряя всё своё мелкое и слишком человеческое, то бишь мнимую целостность и ложную идентификацию.
Вот тогда-то я и становлюсь монстром, распоясавшимся дураком, хулиганом, ангелом-истребителем, страшилищем и посмешищем, плагиатором, гистрионом, шершнем и уёбищем.
Ени вони се ится!
Мцэх хици лам ма цукэ!
Пандемониум — спасение!
Для гениального Клоссовски боги и богини — вовсе не проекции человеческого воображения, но силы космоса и хаоса, вторгающиеся в сердцевину человеческих существ и выражающие суть блаженного апокалипсиса, будетлянское имя которому: мирсконца.
Ну а художник есть тот, кто умудряется выставить демонов и ангелов напоказ, фабрикуя симулякры, хо-ха-хе.
Только благодаря симулякрам мир и может снова стать сказкой, а не парашей, как сейчас.
Но для этого современные художники должны враз помереть, как хохочущие божки, и заново родиться на свет — с гостеприимными душами, пригодными для проживания демонов.
Куньки ли тюк!
Пандемониум — лупанарий ангелов и демонов, а не сумасшедший дом профессора Стравинского.
Моська, ты — леопард!
Живи!
И избавь!
Демон — не враг Бога, а сам Бог, прикинувшийся дурачком.
Nihil contra Deum, nisi Deus ipsi.
Ничто не против Бога, если не сам Бог.
Так учит мой сутенёр, и за это я готов валяться у него в ногах, как сладострастная блядь или кот Бегемот, и целовать его ботинки, купленные в допотопном парижском бутике.
Тринадцатое. Ницше и смех богов
Для нас, дезертиров и беглецов, нет ничего более (неуместного, (не)нужного, (не)актуального и своеневременного, чем анализ наследия Ницше, проделанный Клоссовски в его книге «Ницше и порочный круг» (1969), а также в ранней лекции «Ницше, политеизм и пародия» (1957).
Дух захватывает от ясновидения Пьера и его понимания ницшевских богов и их Вечного Возвращения.
Боги, согласно Ницше, никогда не умирают просто так: их убивают, нарезают на кусочки, душат, хоронят заживо, выпускают кишки, заклёвывают, побивают камнями, закалывают, сталкивают со скалы, распинают, топят в кипящем масле, сжигают на костре.
Более того: «Когда боги умирают, они претерпевают сразу несколько смертей».
Так говорит Ницше, знавший богов так же интимно, как свой пуп.
Дионис был расчленён и съеден титанами, Осирис брошен в Нил и накормил собой рыб, Бальдр погиб от дротика, Иисуса распяли на кресте.
Да, да.
Но, как сказано, большинство богов умерло от хохота: когда один из них сказал, что он, и только он подлинный бог, остальные надорвали животики.
Ха-хо-ху!
А что случилось с тем, который считал себя единственным?
Он поверг человечество в ничтожество: в кишках монотеизма, по версии Ницше, возобладал один низкий и убогий импульс — ресентимент.
Ёбс!
Человек превратился в раздражённую, мстительную, злопамятную, кровожадную уродину, ревниво блюдущую верность своему единодержавному божеству и преследующую всех еретиков и инакомыслящих.
Единоличный бог — гарантор фиксированной идентичности, национальной принадлежности, гражданской ответственности и тому подобной блевотины.
Поэтому смерть христианского бога в девятнадцатом столетии — обнадёживающее событие, да.
Впрочем, атеизм — наивысший акт нормативного разума — всего лишь завершение единобожия, поскольку заменяет целостность единственного божества целостностью человеческого «Я», то бишь узаконенной индивидуальной идентичностью.
Вот так.
Смерть бога,