Словом: не то.
И тут мне пришло в голову преподать ему главный жизненный урок: теорему духовно-физиологического наслаждения.
Вах!
Я попросил Барбару переспать с моим сынком.
Упс.
Она уставилась на меня как на новопреставленного.
Но я упал перед ней на колени и умолял, умолял.
Как писал де Сад: «Счастье заключается не в наслаждении, а в желании; оно состоит в преодолении всех преград на пути к исполнению желания».
Именно так.
В тот момент все мои желания — или, говоря языком Клоссовски, импульсы — были сосредоточены на воображаемом любовном акте Жени и Барбары.
Я спал и видел их раздевания, их прикасания, их лобзания, их слюносмешения, их стенания, их притирания, их соития...
— Ха, — сказала Барбара и задумалась.
— Все мои силы, все импульсы, всё моё тело и душа требуют твоего с Женей совокупления! — взмолился я.
После некоторого колебания она сказала:
— Окей.
— Ур-ра!
Так я сумел трансформировать свой первичный тёмный психосоматический импульс в живой и подвижный фантазм — а потом в своего рода tableau vivant.
Я хотел увидеть платоновского Андрогина, ети его.
И мне это удалось, твою мать.
Женя, разумеется, ни о чём не догадывался.
Барбаре предстояло соблазнить его.
Вечером тучи сгустились над Адриатикой.
Мы втроём поужинали сыром и булками.
Затем Барбара сказала моему сынку:
— Я хочу тебе кое-что показать.
И он вдруг покраснел.
А она что-то прошептала ему на ухо: опс!
И они отправились в палатку, а я пошёл гулять.
Внезапно поднялся ветер, крупные капли упали с небес.
Я подумал: «Буря, гроза, шторм, ливень, торнадо, шквал, смерч, буран зачинается».
И вернулся к палатке — подкрался к ней на цыпочках.
И услышал Барбару:
— Вот он и просыпается...
Я видел только их тени, ничего более — но и этого было предостаточно.
О, тайфун, самум, циклон, суховей, смерч, торнадо, зюйд-ост, норд-вест...
— Дай я его пососу, — сказала Барбара.
Женя промычал что-то невразумительное, вроде заклинания:
— Свекла да морковь, возбуди мою кровь, абрикос да банан, подыми мой долган...
Их тени зашевелились и начали производить мелкие-мелкие движения, от которых вся палатка задрожала, как бесноватая.
И вдруг крик:
— Айяяяааааааа!
Я не понял, кто кричал.
И тут грянул гром:
— А б-ор-грррр-йёёёрррр!
Казалось, небо устроило себе харакири — или все камикадзе Японии низверглись на тихопомешанный остров Хвар:
— Жрррррр-онг!
С выси хлынул потоп.
Палатка поплыла прочь от меня.
Я охуел.
Всё вокруг исчезло в чёрной, зелёной, антрацитовой, угольной, изумрудной, нуаровой, травяной, аспидной, малахитовой, агатовой, фисташковой хляби, ети её.
Две тени выпрыгнули из палатки и понеслись прямо на меня.
Нет — это была одна тень!
Да: ПЛАТОНОВСКИЙ АНДРОГИН.
На один только миг, в вспышке молнии, я увидел это примордиальное чудовище, колесом прошедшееся вокруг всея Земли, образуя новый, прочерченный малафьёй меридиан.
Так мой сын Женя потерял свою девственность.
А я на секунду избавился от себя, постылого.
Вот за это я и обожаю тебя, Пьер Клоссовски, мой святой сутенёр!
Десятое. Живой монетой, блядь
По словам Мишеля Фуко, эссе Пьера Клоссовски «Живой монетой» (1970) — «величайшая книга нашего времени».
Примерно так же думали Жиль Делёз и Феликс Гваттари, Жан-Франсуа Лиотар и Жак Деррида.
В этой книжечке — трагичнейшей из когда-либо написанных травестий — Клоссовски воображает стадию промышленного производства, когда производители получают от потребителей оплату в виде так называемых «объектов чувствования», а не денежных единиц.
Нихуя себе!
Объекты чувствования — живая человечина.
Иными словами, люди, вступая в отношения производства и купли-продажи между собой, сами превращаются в валюту, в монету, в деньгу.
Работодатели платят своим рабочим-мужчинам живыми женщинами; женщины-работницы получают оплату живыми юношами... ну и так далее.
И это вовсе не рабство и не проституция.
Нет, люди добровольно становятся живой монетой, поскольку они, совсем как червонцы, луидоры или доллары, являются источником вожделений, аффектов и похоти — генераторами желания и наслаждения.
И это, как утверждает Клоссовски, совсем не фантазия о будущем: таково положение дел в современном капитализме уже сейчас.
«Вся нынешняя промышленность, даже если она не буквально прибегает к подобному обмену, зиждется на форме торговли, опосредованной знаком косной валюты, которая нейтрализует природу обмениваемых объектов. То есть здесь царствует симулякр торговли живой монетой», — пишет многомудрый Пьер.
Таким образом, эссе Клоссовски — это исследование денежной экономики, ставшей симулякром или пародией экономики страстей.
Вот так: мёртвые боги вдувают человеку дыхание в анус, а вовсе не в рот!
Прочитав «Живой монетой» и работая над книгой «Анти-Эдип», Делёз написал Клоссовски: «Вы вводите желание в инфраструктуру или, наоборот, хотя это одно и то же, вы вводите категорию производства в желание, что видится мне крайне важным; это единственный способ преодолеть стерильный параллелизм Маркс — Фрейд, деньги — экскремент. Как всегда, я следую за вами».
Вот так.
Разрабатывая свои базовые концепты импульса, фантазма и симулякра, Клоссовски применяет их к новому полю исследований — к социоэкономике.
Основной тезис эссе: экономические нормы суть выражение и репрезентация импульсивных внутренних сил.
И вот что зловредно и пагубно: в современном обществе фантазм ставится на службу капиталистическому накоплению, а также нормализации толп и отдельных индивидуумов.
«Эмоция, как и труд, продуктивна, — пишет мой сутенёр. — Истинный производитель и потребитель вовсе не индивид, но скорее его импульсивные фантазии. Пафос — вот первый производитель, первый изготовитель и первый потребитель чего бы то ни было».
Ух ты.
Сперва фантазм, а затем и живое тело с его мордашкой, сиськами, жопой, пиздой, хуем и яйцами — единица обмена, реалия сделки, счёт-пересчёт, валютный курс, чейндж, свинг, трейд.
Как сказал Стендаль: «Многим удаётся продать то, что они не могут подарить».
Или как Ницше сказал: «Никто не хотел её как дар, поэтому ей приходилось продавать себя».
Эссе «Живой монетой» открывается констатацией того, что «промышленная цивилизация проклинается за опустошение аффективной жизни», твою мать.
Тем не менее эта цивилизация сама есть продукт определённых аффектов и их сочленений, чёрт подери.
Согласно Клоссовски, в ходе мировой истории разные комбинации аффектов и импульсов привели к сотворению «органического и психического единства субъекта», а экономика поддерживает это единство как протез.
Речь идёт о так называемой идентичности.
Индивид в его устойчивой идентичности, то есть в психогражданской целостности, в согласованности аффектов и импульсов, может существовать только благодаря поддержке институтов и технологий общества.
А это гнусь, гусь!
Почему?
А потому, что эти же