Бездомные псы шлялись по улицам, а люди напоминали нищих из фильма Бунюэля «Виридиана».
Но именно поэтому там было особенно вольно.
Мы приехали из Лиссабона вечерним поездом и не нашли никакого ночлега.
Ну и отлично.
Это восхитительно – бродить по тёмному незнакомому городу, слегка замерзая и утомляясь.
Мысли разбегались в разные стороны, и мы уже не знали: в прошлом мы или настоящем, во сне или наяву.
Сорняки, торчащие посреди площади, покорёженная решётка сквера, каменная развалина – всё казалось нам волшебным, загадочным.
И думалось: «Почему бы не поселиться здесь и не проводить дни тихо, в полной безвестности, а потом незаметно превратиться в дым?»
Ночь была лунная, ясная.
Ближе к рассвету мы ужасно проголодались и окончательно выдохлись.
Поспать бы чуток!
И вдруг видим: стоит особняк, отделанный расписной керамической плиткой – азулежу.
Такой кафель – отличительная черта старой португальской архитектуры, местные жители им гордятся.
Но здесь плитка закоптилась и потускнела, а окна глядели пустыми глазницами.
И всё-таки нас почему-то влекло туда.
Попробовали входную дверь – заперта.
Обошли дом и оказались во дворике.
Там стоял накрытый белоснежной скатертью стол.
А на нём – вкуснейшие изделия.
Сыры разных сортов на фаянсовом блюде.
Белый хлеб на деревянной подставочке.
Бутылка портвейна отменного.
Тарелка с фруктами – груши, фиги, яблоки.
И в довершение всего – куски шоколадного торта с орехами.
Всё дышало свежестью.
А вокруг никого – ни человека, ни животного.
Мы, конечно, съели всё до крошечки.
Поверьте: я чистую правду говорю, ничего не выдумываю.
Рассказывают, что когда один буддийский монах попросил дзэн-мастера Санко показать ему сущность дзэн, мастер на него прикрикнул:
– Под ноги себе посмотри!
Ожившие книги
Книги имеют свойство теряться в памяти, а потом вдруг всплывают со дна, как белые мягкие камушки с пустой сердцевиной, в которой бьётся настоящее красное сердце.
И оно, это сердце – твоё собственное.
Вот «Котлован», а вот «Приключения Тома Сойера».
А вот шаламовская «Белка».
Вот Платонов: «Всё живёт и терпит на свете, ничего не сознавая. Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убеждённое чувство и взяли его себе».
Кто это понял и высказал – он или я?
Кто это пережил?
А вот другое, из Твена: «Том играет, сражается, прячется».
Про Тома Сойера это сказано или про меня?
Про нас обоих.
А вот из «Белки»: «Белка разглядывала людей, а люди – белку. Люди следили за её бегом, за её полётом – толпа опытных привычных убийц».
И Шаламов уточняет: «Я протискался сквозь редеющую толпу поближе, ведь я тоже улюлюкал, тоже убивал».
Вот он я – оживитель и умертвитель.
Как же это мучительно и сладко – сыграть на дудочке чужую мелодию, которую напела тебе мачеха-жизнь.
Всякое настоящее искусство сингулярно – и оно всегда больше чем искусство.
Оно требует твоей метаморфозы – немедленной, беспрекословной.
Мандельштам уверен: «Живущий несравним».
Шаламов говорит, что по следам большого художника уже нельзя идти.
А вот Курт Кобейн:
With the lights out, íts less dangerous
Here we are now, entertain us
I feel stupid and contagious
Here we are now, entertain us
A mulatto
An albino
A mosquito
My libido
Yay!
Разве это не про эту книжку напето, не про меня?
Это я сам сочинил на чужом конвульсивном английском.
Не «перекличка поэтов», а сплошное мучительство.
Не перекличка, а окликание.
Но опыт и голос всегда единичны.
Вот, например, Улитин: его сейчас втискивают в литературу, но на самом деле его письмо – сингулярный словесный опыт.
То же самое с Платоновым или Твеном.
Они могучи своим разрывом со всей предыдущей литературой, они отрицают её тем смертным опытом, который запечатлели, тем живым голосом, который разрывает мёртвую ткань канонического языка культуры.
Но сингулярное чужое слово необходимо использовать.
Это как имя Иисуса, которое оживляли имяславцы.
Под песнь и ритм Платонова можно станцевать невиданный вызывающий танец, о котором мечтал Курт.
Варлам Шаламов показал самое главное: как стать белкой, пробегающей через паскудный человеческий город с его убитым и убийственным народом, – в живую дикую чащу.
А Ласло Краснахоркай сказал: «Может ли так случиться, что люди опять начнут думать за себя? Я имею в виду настоящее оригинальное думанье, без того, чтобы кто-то держал тебя за руку. Когда я читаю книги думающих людей, они заставляют меня думать, но в то же время предлагают категории, ограничивая мою свободу. Между ними и блещущим потоком Гераклита оказывается книга. Возможно, в грядущем между человеком и рекой жизни уже ничего не будет стоять. И люди станут мокрыми и блаженными».
Цыганская банда в Цюрихе
Варька читала цюрихскую газету, а потом рассказывала мне то, что узнала.
Оказывается, в Цюрихе орудует цыганская банда.
Бандиты снимают с обеспеченных жителей города наручные часы роскошных марок.
Согласно сообщению, банда состоит из трёх человек – двух сестёр и брата.
Сёстры-близнецы похожи друг на друга как две голубых розы.
Брата зовут Лоло, а сестёр – Чирикли и Лала.
Банда прибыла в Цюрих из румынской глубинки.
Тарахтя и испуская газы, цыгане мотаются по Цюриху на старом фиате – выслеживают фешенебельные автомобили.
Завидев Ferrari или Porsche, банда следует за дорогой автомаркой, пока она не припаркуется в тихом местечке.
Тут в действие вступает бандитка Чирикли.
А может, это Лала?
С картой города в руке она подходит к владельцу ценного автомобиля:
– How do you do? Нello, darling!
На ломаном английском языке обращается Чирикли к автомобилисту с просьбой помочь ей найти ту или иную улицу, тот или иной переулок.
Внешность Чирикли (или Лалы) вызывает доверие: она прекрасна.
Владелец шикарного автомобиля углубляется в карту города, желая помочь очаровательной незнакомке.
Тут-то Чирикли и снимает часы с запястья богатого господина.
Как ей удаётся это сделать, остаётся загадкой.
Здесь явно задействована не только воровская сноровка.
Возможно, Чирикли завораживает людей с помощью гипноза?
Прочитав сообщение в газете, мы почувствовали неодолимое желание встретить божественную цыганку.
Знакомство с Чирикли
Она стояла в самом узком переулке старого Цюриха – на Leuengasse.
Из-за узости переулка прохожим приходилось протискиваться мимо неё, а она в это время прижималась затылком к стене и призывно выпячивала живот и бёдра.
Когда какой-нибудь мужчина, улыбаясь смущённо, старался проскользнуть между ней и стенкой, Чирикли клала свои грязные