— Боюсь, мой ответ тебя разочарует, — ответила я.
Вина и сожаление о смерти Эмануэля не покидали меня. Вся цепочка событий, приведшая к этому, мои ошибки — всё это терзало меня ночами без сна. Каждый раз я снова и снова переживала всё заново, на грани безумия.
Но нет…
Смерть Эмануэля не превратила меня в стереотипную жертву, убитую горем. Я не обрела внезапной веры в загробную жизнь или Бога. Но Эмануэль — верил. И потому, исполнить его волю, похоронив его рядом с матерью, было хотя бы малейшим актом уважения. Кто я, в конце концов, чтобы настаивать, что только моя картина мира истинна?
— Мисс Нахтнебель, — окликнула меня молодая девушка из команды.
Я вошла в тёмный коридор тоннельной системы.
Она заметила меня сразу, за спиной у неё толпились техники и осветители.
— Пора. Мы готовы, как только вы будете.
Я кивнула ей и пошла вперёд, оставляя Луку позади.
Мы двигались по древним туннелям, как знаменитые гладиаторы, направляясь к массивному сценическому входу, устоявшему сквозь две тысячи лет. С каждым шагом из коридоров раздавались спонтанные аплодисменты зрителей, ждавших моего появления. Наша группа стремительно разрасталась, превращаясь в хвост огромной аплодирующей кометы.
— Тридцать секунд до выхода, — передала сотрудница сцены в наушники. В её голосе звучало напряжение.
Чем ближе мы подходили к выходу на сцену, тем больше становилась толпа вокруг. Гул голосов перешёл в маниакальный восторг, руки тянулись ко мне, стремясь прикоснуться, вырвать хоть мгновение близости.
— Брависсимо!
— Белла!
Пожилая итальянка, со слезами на глазах, успела на миг схватить меня за руку.
— La Imperatrice, — прошептала она сквозь рыдания, будто моё прикосновение могло благословить её, как прикосновение святой.
Телохранители мгновенно выстроились по бокам, формируя защитную стену от надвигающейся волны безумства.
— Двадцать секунд, — донеслось из наушников впереди, когда мы приблизились к последнему тоннелю. Его конец светился ослепительным светом, как врата в иной мир.
— Три, два, один...
Мы поднялись по последней лестнице к сцене — и всё замерло. Всё, кроме меня.
— Европа, ваша La Imperatrice прибыла! — в восторге возвестил диктор, и голос его прогремел сквозь стены великого Колизея.
В одно мгновение я вышла из полумрака подземелий на ярко освещённую сцену одного из семи чудес света. Арена взорвалась оглушительным гулом: десятки тысяч человек вскочили с мест, захлестнув меня волной восторга.
Голос диктора снова прорвался сквозь рев толпы:
— Колизей ожил!
Я замерла, позволив себе ощутить этот момент. На сцену посыпались цветы — тысячи цветов, ещё до того, как мои пальцы коснулись клавиш.
Под наблюдением своих лидеров Европа устроила из этого действа настоящий спектакль — и результат оказался ошеломляющим. В толпе были люди, наряженные в тоги и доспехи, кричащие, словно на финале чемпионата мира. Мне претила вся эта театральность — и всё же я исполняла свою роль.
С грацией и решимостью я направилась к аплодирующим европейским делегатам, размещённым слева от сцены, недалеко от моего рояля. Я узнавала их — кто-то по новостям, кто-то с концертов в Бостоне. Лидеры Франции, Германии, Италии, Испании, Португалии, Греции, Нидерландов, Норвегии, Бельгии, Австрии, Хорватии и Польши. Несколько королей и королев, Папа Римский — и вся остальная Европа. Они все собрались здесь ради этой классической версии американского Супербоула.
Уловив мимолётное отражение себя на гигантском экране, установленном высоко над временными сценами, я остановилась перед ним и плавно закружила подол платья. Затем склонила голову в их сторону — жест уважения, но лишённый покорности.
Повернувшись к восторженной толпе на все четыре стороны, я выразила благодарность четырьмя одинаковыми кивками.
Арена взорвалась хором:
— La Imperatrice! — будто я только что вышла победительницей из многомесячных гладиаторских игр на жизнь и смерть в Древнем Риме.
Я замерла на секунду с фальшивой улыбкой на губах, затем изящно подошла к роялю и села за него.
Это был мой первый и единственный концерт за границей. Европейская элита выложила неприличные суммы за редкие места у сцены. Но стоило мне бросить взгляд на политиков, как истинный посыл этого спектакля стал предельно ясен. Это было не только в мою честь. Это было заявление: после стольких лет потрясений Европа снова едина — и делает это с размахом, достойным своей истории.
И меня это устраивало. Ведь я тоже приехала сюда с тайным намерением.
Я приехала не славить свет Европы.
А её подземный мир. Взамен я получу нечто бесценное.
Лиам
Дождь хлестал в окно моей квартиры, словно пытаясь его пробить. Я сидел на диване, обняв Джози, которая, не отрываясь, смотрела на планшете смешные видео с котятами.
— Что за концерт! — с восторгом воскликнул комментатор.
На экране Лия стояла посреди великого Колизея. На сцену летели цветы, словно и там шёл дождь.
— Анджела, ты какое-то время молчишь, — заметил мужской голос.
— Да, Боб… Честно говоря, у меня просто нет слов, — ответила Анджела, комментаторша. — Это было, без сомнения, самое грандиозное событие, которое мне когда-либо доводилось видеть. Быть здесь сегодня и наблюдать, как Колизей оживает вот так... я сдерживаю слёзы.
— Думаю, это чувство разделяют многие. Говорят, билеты раскупили за секунду после начала продаж, — добавил Боб.
Я продолжал смотреть на экран, не отрывая глаз от Лии. В этом чёрном платье она выглядела потрясающе. Мы с Джози успели захватить только часть выступления, когда вернулись из торгового центра, но это было лучшее, что я когда-либо видел. Злодейка она или нет — эта женщина действительно одна на миллиард. Ларсен был козлом. Он получил по заслугам, но, чёрт возьми, в этом он оказался прав.
— Пап, — сказала Джози, отложив планшет. — А мы можем теперь фильм включить?
Я всё ещё был прикован к экрану, наблюдая, как Лия принимает розы из рук премьер-министра Италии под оглушительный рев толпы. Смогла бы Лия приехать на нашу встречу в эти выходные?
Я достал из кармана раскладушку.
— Алло, Земля вызывает папу! — сказала Джози.
— Что, милая?
— Ты обещал, что после концерта мы посмотрим то новое аниме. — Она кивнула на телевизор.
Я громко и нарочито вздохнул, быстро набрал Лие сообщение: MNY, и положил телефон на стол.
— Если ты думаешь, — начал я, поворачиваясь к Джози и поднимая руки, растопырив пальцы, изображая когти, — что я предпочту смотреть с дочерью каких-то большеглазых, невротичных мультяшек, а не один из самых важных классических концертов нашего времени...
Джози захихикала, как только я начал щекотать её в бок.
—...то ты совершенно права!
Мы оба расхохотались, пока Джози