Стерильные сочетания даже не появляются в уме изобретателя. Нигде в поле его сознания не возникают мысли, которые не были бы по-настоящему полезными, за исключением тех, которые он отвергает, но которые до определенной степени все же имеют свойства полезных. Все идет так, словно изобретатель — это экзаменатор второго уровня, принимающий экзамен только у кандидатов, сдавших первый [131].
Если анахронистичным образом перевести это на язык Герберта Саймона и Аллена Ньюэлла, то можно сказать, что Пуанкаре заявил следующее: мышление эксперта — это не поиски на большом, случайно выбранном участке задачного пространства; хорошие идеи возникают автоматически, и исходные догадки эксперта получаются более точными, чем если бы он гадал случайно.
Со времен Полани и Пуанкаре психологам удалось найти немало данных, объясняющих природу компетентности. Ряд теорий поддерживают идею, что эксперты обладают большим объемом негласных знаний, но вот роль интуиции в них различается. Впрочем, ясно одно: в процессе становления экспертом знания человека нередко пропадают из области сознания, и правильный ход кажется очевидным и без особых размышлений, даже если сам эксперт не всегда может объяснить, как пришел к выводу.
ГРОССМЕЙСТЕРЫ, ПОЖАРНЫЕ И СИЛА УЗНАВАНИЯ
Отправной точкой научного исследования экспертной компетентности часто считается работа нидерландского психолога и шахматного мастера Адриана де Гроота. В своей диссертации 1946 года Het denken van den schaker («Мышление шахматиста») он сравнил мышление элитных гроссмейстеров и любителей, практикующихся в клубах по выходным [132]. Попросив шахматистов озвучивать свои мысли во время обдумывания хода, де Гроот сравнил образ мыслей сильных и слабых игроков. Первая гипотеза состояла в том, что профессионалы умеют думать на много ходов вперед. Их рациональный ум работает на полных оборотах, они погружаются глубоко в задачное пространство и видят возможности, которые даже не приходят в голову любителю. Тем не менее оказалось, что глубина расчетов у шахматистов, опрошенных де Гроотом, практически не отличается [133]. Можно выдвинуть и другую гипотезу: у сильных игроков просто более мощный интеллект, и они умеют лучше решать любые задачи. Однако исследования показали, что эксперты в любых отраслях, в том числе и гроссмейстеры, обычно не демонстрируют более высоких навыков решения проблем вне своей области компетентности [134]. Если что-то и отличает гроссмейстеров от «простых смертных», то это не глубина анализа и не острота ума.
Уильям Чейз и Герберт Саймон повторили и расширили работу де Гроота о шахматистах в начале 1970-х [135]. Они подтвердили его открытие о том, что профессиональные гроссмейстеры не полагаются на более глубокие расчеты. Оказалось, что шахматисты-мастера интуитивно видят лучшие ходы: первые же возможности, которые они рассматривают, оказываются лучше, чем у любителей, — этим и объясняется их преимущество. Чейз и Саймон описали эту интуитивную способность с точки зрения качества памяти. Так, опытные шахматисты, если им показать позицию, которая могла бы возникнуть в реальной партии, смогут быстро восстановить сложный узор. Новички, напротив, помнят положение неточно. А вот если фигуры стоят на доске как попало, то результат мастеров оказывается не лучше, чем у новичков. Повышенная способность к вспоминанию впервые была задокументирована у шахматистов, но сейчас стало ясно, что это практически повсеместно распространенная черта любых экспертов. Специалисты в медицине, программировании, электронной технике, спорте и музыке хорошо запоминают встречающиеся в их областях естественные шаблоны, но их преимущество заметно снижается, когда та же самая информация представляется в формате, нетипичном для их дисциплины [136].
Еще одной характерной чертой гроссмейстеров, с которыми работали Чейз и Саймон, стал порядок расстановки фигур. Сильные шахматисты расставляли важные сочетания, делая паузы между каждым из них. Мастер мог, например, в первую очередь вспомнить, что на доске стоял конь, сделавший вилку на две ладьи, или что черные выполнили длинную рокировку. Ученые предположили, что профессионалы лучше умеют вспоминать игровые позиции, потому что воспринимают шахматную доску как совокупность важных сочетаний фигур. Новички, не владеющие этими шаблонами, видят просто шахматы, расставленные на произвольных позициях, поэтому вынуждены перебирать в памяти сразу все оставшиеся фигуры. Интуиция, по словам Саймона, это «не больше и не меньше, чем узнавание» [137]. Эксперт, сохранивший в памяти огромное количество схем, замечает, что позиция похожа на ту, которую он уже видел ранее, а потому требует такого же ответа. Это помогает ему избежать долгих поисков среди различных вариантов.
Психолог Гэри Кляйн, который в рамках полевых исследований общался с опытными пожарными, обнаружил, что и они тоже определяют верный курс действий с помощью интуитивного процесса [138]. В горящем здании, когда всем грозит опасность и времени на раздумья нет, очень немногие борцы с огнем действуют так, как им предписывают формальные модели принятия решений: они не рассматривают разные варианты, взвешивают за и против и только потом действуют. По словам Кляйна, эксперты в реальности используют процесс, который он назвал «решения, подготовленные узнаванием». Если ситуация соответствует типовой, содержащейся в памяти, то пожарный сразу же выбирает первый пришедший на ум вариант. И только если обнаруживаются факторы, указывающие на нетипичность происходящего, начинается более интенсивный процесс решения задач. Продолжая традицию исследований экспертной компетентности, Кляйн тоже провел эксперимент с участием шахматистов и обнаружил, что первый приходящий им в голову ход зачастую оказывается намного лучше, чем при случайном выборе, и нередко становится лучшим в позиции, даже если у игрока есть много времени на обдумывание разных вариантов [139]. Пятикратный чемпион мира по шахматам Магнус Карлсен согласился с этим; в одном из интервью он объяснил: «Обычно я понимаю, что нужно делать, уже через десять секунд; все остальное — только проверка. — А затем добавил: — Часто я не могу объяснить того или иного хода, просто знаю, что он кажется правильным, и моя интуиция чаще всего оказывается права» [140]. Как и отмечал Пуанкаре, интуитивные догадки намного более точные, чем тыканье пальцем в небо.
Значит ли это, что интуиция — просто замаскированная память? Тогда получается, что эксперты работают хорошо лишь в том случае, когда имеют дело с уже известными им ситуациями — либо такими же, либо похожими, требующими идентичной реакции. Однако это объяснение интуиции не полностью удовлетворительно. Задачное пространство шахмат невероятно огромно: многие ситуации в дебюте и эндшпиле действительно бывают почти одинаковы, но в миттельшпиле опытные игроки часто сталкиваются с позициями, которых еще не видел никто и никогда. Адаптивная экспертная работа требует умения найти хороший ход в присутствии нового сочетания ограничений [141]. И эксперты умеют это — достаточно взглянуть на результаты исследований, в которых шахматные мастера испытывают такие же трудности, как и новички,