Людмила Станиславовна Ильинская
Легенды и археология
Древнейшее Средиземноморье
Введение
Памяти
Феликса Наумовича Арского
посвящаю
Легенды и археология... Казалось бы, что может быть общего между неукротимым полетом фантазии и приземленностью вещей, между углублением в законы духа и строгой размеренностью археологического исследования? И что заставляет исследователей мифов и археологов — представителей столь разных по содержанию и методам наук — поддерживать диалог, не прекращающийся вот уже более ста лет? История — вот та почва, на которой сходятся эти принципиально различные и теснейшим образом связанные одна с другой сферы знаний в освещении отдалённых периодов, не документированных литературными источниками.
Могут ли говорить немые камни? В самой постановке этого вопроса, которым задавались подчас энтузиасты археологии прошлых лет, заключается, как мы теперь понимаем, неточность. Археологический материал не является «немым», но язык его часто настолько невнятен, что требует «перевода», и разные «переводчики», будь то сами археологи или историки, дают ему интерпретации, далёкие друг от друга и нередко от истины. Главная опасность, учит опыт, заключается в восприятии археологических данных как прямой иллюстрации отдельных мифов или легенд без должного понимания мифологического материала, с одной стороны, и возможностей археологии— с другой.
По справедливому замечанию одного из современных историков, изучение древности развивалось между Сциллой некритического отношения к источникам и Харибдой гиперкритицизма [1]. В эпоху Возрождения все, что относилось к истории Греции или Рима, принималось на веру без какой-либо тени сомнения. Так, Дж. Боккаччо не только излагал как исторические факты трагическую судьбу Ниобы и похищение Зевсом финикийской царевны Европы, но и находил возможным указывать дату этого похищения! Мифический спартанский законодатель Ликург считался таким же историческим лицом, как Перикл или Александр Македонский.
В эпоху, предшествующую Великой французской резолюции, общая критика всей церковной и светской традиции коснулась и греческих мифов, и римских преданий, которые подверглись в трудах. Вольтера и других мыслителей критического направления уничтожающей критике. Все мифы и предания расценивались ими как прямая фальсификация, обязанная своим происхождением честолюбию политических деятелей. Луи де Бофор, например, полагал, что римская история становится достоверной лишь с III в. до н. э. [2]
В начале XIX в. делались попытки заменить «недостоверные» мифы и легенды собственными конструкциями (Б. Г. Нибур). При этом ученые того времени (А. Швеглер и др.) ввели строгое разграничение между греческими мифами, воспринимавшимися как плод народной фантазии, и римскими преданиями, которые считались «искусственными», сконструированными римскими эрудитами для объяснения уже сложившихся обрядов или учреждений [3].
В середине XIX в. недоверие к римским преданиям было так велико, что крупнейший историк XIX столетия Т. Моммзен вовсе отказался от рассмотрения легендарных преданий раннеримской истории, столь волновавших Б. Г. Нибура и его учеников [4]. Что же касается истории Греции, то историки XIX в. начинали её с VIII в. до н. э. Особенно характерен в этом плане классический труд Дж. Грота, где все более ранние события отнесены к разряду легенд, не имеющих прямого отношения к истории [5]. Однако трактовка греческих легенд Гротом может показаться строгим рационализмом по сравнению с темп интерпретациями, которые предложили сторонники солярно-метеорологической теории. В их трудах гомеровские герои, утратив всякую реальность, превращались в символы солнца, луны, звездного неба. Так, Елена трактовалась как луна, поскольку начальный элемент её имени присутствовал в словах σεληνη (луна) и σελας (сияние, блеск); хитроумный Одиссей, убивающий женихов преданной ему Пенелопы, становился символом дневного светила, гасящего жизнь ночных звезд, а Пенелопа — красавицей луной, хранящей верность своему солнечному супругу [6].
Наряду с восприятием мифов как фантазии дикаря, обратившего взор к непонятному, прекрасному и пугающему небу, другая теория — «низшей мифологии» — объясняла те же самые мифы порождением фантазии того же дикаря, но опустившего взгляд на землю и придавшего фантастическую форму окружающим его предметам [7].
Тогда же появилась весьма популярная и в XX в. социологическая теория, создатели которой видели в греческих мифах об амазонках или в римской легенде о Танаквиль отражение матриархата [8]. Мысль о том, что мифы могли восходить к историческим событиям древнейшего прошлого Греции, в 60–70-х годах XIX в. казалась не заслуживающей серьёзного внимания.
Сломать столь бескомпромиссное недоверие к мифологической традиции удалось лишь в конце прошлого столетия, когда вопреки общепринятому мнению ученых-специалистов гениальный дилетант-самоучка Генрих Шлиман, поверив в реальность воспетых Гомером событий, открыл в 1870 г. в Малой Азии легендарную Трою, а затем на Балканах — в Микенах, Тиринфе, Орхомене — царские дворцы и гробницы, поражавшие своим великолепием.
Не получивший специального филологического образования и далёкий от понимания того значительного пути, который проделала классическая филология в критической оценке литературной традиции, Г. Шлиман возрождал дилетантски-наивную веру гуманистов в подлинность всего, что сообщали древние авторы о греческой пли римской старине. Но его вера, подкрепленная недюжинным упорством и организаторским талантом, буквально сдвинула горы, тысячелетиями скрывавшие города легендарной эпохи. Описанная Гомером Троя, родина Приама, Гектора и Париса и цель ратных подвигов Ахилла и Агамемнона, «златообильные» Микены, «крепкостенный» Тиринф — все это вставало перед современниками из трудов Шлимана, из этой пестрой смеси археологических публикаций и биографических данных самого исследователя. Скептики, не верящие книгам Шлимана, могли отправиться к местам раскопок (за его счет!) и убедиться воочию, что Троя действительно существовала, а богатые золотом погребения в окрестностях Микен относятся к древнейшей Греции, а не к византийскому или турецкому времени. Некоторые из исследователей, наблюдавшие за деятельностью Шлимана как археолога, в частности В. Дерпфельд, ставший его помощником, понимали, что Шлиман некритически воспринимает не только мифы, но и добытый им самим археологический материал. Однако Шлиман не ошибся в главном — в существовании гомеровского мира, который мог быть изучен в перекрестном свете мифов и археологических данных. У Же после его смерти было установлено, что открытые им памятники Трои, Микен, Тиринфа намного древнее того времени, к которому греки относили Троянскую войну. История эгейского мира сразу углубилась по крайней мере на два тысячелетия, и в этих новых рамках стало возможным искать следы тех царств и народов, о чьем могуществе повествовали мифы.
Раскопки Шлимана, сколь ни блестящими были их результаты, велись непрофессионально: в ходе поиска «гомеровских» мест он разрушил, может быть, не меньше, чем открыл. Совершенно иным был уровень раскопок английского археолога Артура Эванса, с начала XX в. на протяжении четырех десятилетий копавшего на Крите. Фрески на стенах критских «дворцов», рельефы на сосудах, рисунки