Насколько противоположным могло быть восприятие открытого материала, ясно из оценки изображений быков на фресках кносского дворца и особенно на знаменитых золотых кубках из Вафио (Южная Греция) как А. Эвансом, так и другими исследователями, обращавшимися к истории Крита.
А. Эванс полагал, что на одном из кубков представлены эпизоды охоты, на другом — поимки молодого дикого быка с помощью прирученной коровы, служащей приманкой. В первой сценке бык идет по следу коровы; во второй — движением хвоста «вероломная подруга затевает любовный разговор»; в третьей — охотник, воспользовавшись этой любовной игрой, накидывает лассо на ногу могучего животного [9]. Немецкий исследователь К. Келлер увидел в сценах на кубках из Вафио осознанные догомеровским художником фазы одомашнивания дикого быка: охоту, поимку, приручение [10]. Другой немецкий ученый, А. Рейхель, объяснял поимку быков не хозяйственными потребностями, а чисто спортивным интересом [11]. Один из первых советских авторов, занимавшихся Критом, А. Н. Дальский, считал все предложенные до пего интерпретации кубков из Вафио антинаучными и утверждал, что речь идет о давно одомашненных игровых быках, прирученных наподобие кносских длительной упорной тренировкой к галопу и несению человека на рогах [12]. Тот же автор трактовал изображения религиозных церемоний на кносских фресках как «процессии представителей родов, несущих предметы нового производства» [13]; его не смутило, что среди этих «предметов» были кастаньеты, флейта, лира, двойной топор, а многие участники шествия вообще ничего не несли, а воздевали руки в молитвенном экстазе.
Ещё больший произвол царил в интерпретации менее красноречивых памятников. Немецкий историк 30-х годов Э. Бете усмотрел в устройстве лестниц кносского дворца свидетельство «женственности» критской культуры, в силу чего ей было суждено стать легкой добычей мужественных и воинственных индогерманцев. «Низкие широкие ступени лестницы, — писал Э. Бете, — лениво поднимаются к дворцам. Удобные для женщин, они были слишком низки для мужского шага» [14]. В те же годы В. Л. Богаевский расценивал критское общество как матриархальное, но его падение объяснял не вторжением извне, а начавшимся на Крите разделением труда — выделением скотоводов (вспомним все тех же быков!) [15].
Таковы некоторые из археологических «мифов», возникших на почве изучения древнейших культур Эгеиды. Дешифровка документов линейного письма В, важнейшие открытия на территории Малой Азии, пролившие свет на истоки мифологических представлений древних критян, прогресс этрусской археологии — все это сделало подобные фантастические толкования достоянием историографии. И оживить их в памяти следовало лишь для того, чтобы дать представление о сложностях, возникающих при истолковании мифологического материала.
Прямое «совмещение» мифов и археологических находок может привести к созданию своего рода научных кентавров, этих никогда не существовавших сочетаний элементов, в реальности каждого из которых в отдельности не возникает сомнений. Но вероятность использования неправильных методов, разумеется, не должна бросить тень на древние легенды как источник помогающий объяснить «невнятный», но обладающий огромным потенциалом язык археологии.
В своё время Дж. Грот, как бы оправдываясь перед критически мыслящими читателями в том, что начинает историю Греции изложением всякого рода «басен и легенд», привел античный анекдот о художнике Зевксисе, искусно нарисовавшем занавес, за которым ничего не скрывалось, кроме холста. Так и мифы и легенды греков, по мнению Грота, — это всего лишь красочный занавес, за которым нет никакой исторической картины, но все же они интересны, как живописное полотно [16]. Шлиман и Эванс «сдёрнули покрывало» с мира, не освещенного до того ни одним лучом света. Мифы и стали для них теми яркими лучами, которые осветили немые камни. Однако сами мифы, как показал последующий научный анализ, представляли сложный спектр разновременных элементов, пеструю гамму цветов, подчас несовместимую с точно датируемым археологическим материалом. Поэтому фантастической может быть интерпретация, даваемая памятнику, но не сам миф как источник знаний.
Мифологическая традиция, донесенная до нас легендами греков, впервые была зафиксирована Гомером в его знаменитых поэмах «Илиада» и «Одиссея». Как и эпические сказания других народов, гомеровский эпос значительно удален от той эпохи, которая находится в центре его повествования. От Троянской войны Гомера отделяли не просто несколько столетий, а целая пропасть. По одну её сторону — общества со сложившейся государственной организацией, письменной традицией; по другую — примитивные общины, начинающие свою историю на развалинах эгейского мира. Переселения народов смели и «златообильные Микены», и «крепкостенный Тиринф», и множество других городов не только на Балканском полуострове, но в Малой Азии и Сирии. Волны их докатились до Египта, памятники которого повествуют о «народах моря» и одержанных над ними победах. Западные страны, прежде всего Италия с окружающими её островами, приняли часть народов, вытесненных пришельцами с первоначальных мест обитания.
Гомеровские поэмы отразили эти события лишь косвенным образом, поведав о героях, не похожих на современников поэта, и о жизни, столь не похожей на ту, которой жил поэт. В распоряжении Гомера были воспоминания о прошлом, сохранившиеся в песнях аэдов, но в них по тем или иным причинам одни события приобрели огромное значение, а другие, может быть более важные, остались в тени.
Появление исторического начала в мифологии связано с созданием космогонических мифов. Их творцы пытались ответить на вопросы об истоках мира, земли, человечества, культуры, права и морали. В поэме «Теогония» поэт конца VIII — начала VII в. до н. э. Гесиод, рисуя картину «рождения» богов, стремится дать их «историю» в развитии. На смену одноглазым и многоруким чудовищам, порожденным Геей (Землей) и Ураном (Небом), приходят эринии, гиганты и нимфы; за временем Урана следует время Кроноса, а затем его потомков — олимпийских богов. Первоначальный Хаос, Уран, Кронос, Зевс — как бы четыре мифологические вехи в истории мироздания. Развитие истории человечества трактуется Гесиодом в другой поэме — «Труды и дни». Оно рассматривается им как смена золотого, серебряного, медного и железного веков [17].
Гесиод жил в начале периода формирования греческих городов-государств, когда внимание мыслящего эллина ещё могло быть направлено на мир богов. К концу того же периода, по крайней мере к середине VI в. до н. э., складывается устойчивый интерес к миру людей, возникает современница греческой философии — история [18].
В труды первых греческих историков, ещё не отчлененные ни от генеалогии, ни от географии, органически вплетается весь тот мифологический материал, который сохраняла письменная и