В мир северобалканских народов и на пути их миграций уводят и те параллели, установление которых стало возможным после публикации в 1980 г. полного каталога стел Давнии. В ходе дискуссии, развернувшейся на посвященном давнам конгрессе, югославский ученый Д. Рендич Миочевич сообщил об обнаруженных в последние десятилетия в Югославии погребальных урнах, напоминающих по форме и технике декора «нарезкой» давнские стелы того же времени [337]. Итальянская исследовательница Дж. Фоголари обратила внимание на сходство «одеяний» на этих стелах с расшитой албанской одеждой [338].
Обращено было внимание и на те точки соприкосновения с занимающим Север Италии народом венетов, которым раньше не придавалось значения. Рассказ Страбона о принесении венетами в жертву Диомеду белого коня приобрел весомость в свете раскопок последнего времени, особенно ясно продемонстрировавших место коней в религиозной практике венетов. В венетских некрополях обнаружен ряд погребений VIII–V вв., выделявшихся обрядом трупоположения на общем фоне кремации, типичной для основной массы могил, и захоронением коней. В одной из таких могил найдено 30 конских скелетов [339].
В иконографии давнских стел ничто не дает оснований думать о сходной роли коня в погребальных обрядах давнов, но в преданиях о Диомеде в Италии бросается в глаза обилие «конной» тематики. Диомед женится на дочери Давна по имени Эвгиппа, в дословном переводе с греческого — Прекрасная Кобылица. Среди городов, основание которых ему приписывалось, — Аргириппа; Ликофрон, Страбон и Плиний дают и другое, как бы «развернутое» название — Аргос Гиппион (Αργος ιππιογ означает «Славный конями Аргос»),
Все это наводит на мысль, что народные предания давнов могли включать рассказы о каком-то герое, носящем имя Диомед. Возможно, предания эти имели что-то общее с теми, на основе которых сложился греческий миф о другом, не связанном с Троей Диомеде — жестоком фракийском царе, бросавшем путников на съедение своим кровожадным коням. Если это так, то для греков было естественно именно потому перенести «своего» Диомеда к давнам, что в «варварской» земле они услышали знакомое имя и решили, что в далёком прошлом её посетил эллинский герой.
Наконец, стелы Сипонта позволяют ответить и на тот вопрос, на который не в состоянии была дать ответа античная традиция, — о времени исчезновения давнской цивилизации.
Стелы Сипонта, неоднократно повторно использованные и в древности, и в новое время, давно уже не высятся над могилами, к которым они относились. Но по сопоставлению изображений погребального инвентаря на стелах с их оригиналами в могилах они датируются временем, начиная со второй половины VII по VI в. включительно. Вытесненные греками с удобных земель в болота и поселившиеся среди этих болот на небольших островках, давны сохраняли первое время свою своеобразную культуру. Стелы знакомят нас с этой культурой, и они же позволяют проследить постепенное её угасание. Не случайно современные исследователи разбивают их по стилю на пять периодов — настолько разительно отличаются самые ранние из них от созданных в конце VI в. Начальные периоды характеризуются реалистичностью и сюжетным разнообразием, с четвертого периода преобладает схематизация и стилизация, приводящая в конечном счете к предельному упрощению и схематичности, полному исчезновению «вторичных» сюжетов. В V в. до н. э. производство стел вообще прекращается, а керамика находится под сильным греческим влиянием. Перед нами впервые наглядно разворачивается тот процесс эллинизации и поглощения местного населения колонистами, который обычно реконструируется на основе менее полного археологического материала.
Прерванная насильственно культура давнов, как и других народов, чьи земли стали объектом греческой колонизации, исчезла. В античной традиции не сохранилось ничего, что могло бы рассказать нам о ней, и лишь археология не только познакомила нас с условиями жизни этого народа, но и раскрыла его духовный мир с такой полнотой, какая редко бывает возможной в отношении народов, не имеющих своей письменности.
Заключение
Афинский историк Фукидид в первой, посвященной «древности» части своего труда, исследуя этнический состав населения островов, занимавшихся в прошлом пиратством, пришёл к выводу, что предание об обитании на островах Эгеиды карийцев правильно (I, 8). Заключение это было им сделано на основании анализа захоронений, обнаружившихся в древних могилах на острове Делосе во время религиозного очищения: покойники были похоронены вместе с оружием, тогда как у эллинов существовал другой погребальный обряд.
Таков едва ли не единственный в античной историографии пример использования хранимых землей реликтов старины для подтверждения предания.
Наряду с этим в древности существовал интерес к раритетам — произведениям скульптуры и прикладного искусства, разительно отличавшимся от всего, что было привычным для античного человека. В греческих храмах сохранялись грубые статуи из камня, приписывавшиеся «допотопным» художникам тельхинам, и деревянные идолы, творцом которых называли Дедала. В тех же самых святилищах до самых поздних эпох существования античного мира показывали такие достопримечательности, как щит и меч Агамемнона, весла аргонавтов или медный котел, в котором, как уверяли, Медея сварила старца Пелен, чтобы вернуть ему молодость.
Но какого бы то ни было исследования остатков старины, а тем более их целенаправленного поиска в античном мире не существовало. «Археологией» тогда называли изложение, основанное на мифах, — «древнюю историю». Современная наука, присвоившая древнее название, занимается не мифами, а вещественными остатками эпохи создания мифов.
Древние критики, используя мифы как источник исторических знаний, пытались перевести их с поэтического языка вымысла на язык правдоподобного происшествия. По этому же пути шли европейские ученые времени, предшествующего эпохе великих археологических открытий. Так, один из самых серьёзных исследователей исторических судеб древнейшей Италии, А. Швеглер, писал: «Разграничительная линия между мифами и историей должна быть проведена там, где прекращаются чудеса, ибо чудо — любимое дитя народной веры. Лишь там, где кончаются чудеса, начинается история» [340]. Одна из заслуг археологии в том, что она сделала беспочвенным этот символ веры примитивного рационализма и тем самым обусловила более глубокое и дифференцированное понимание мифа. За «чудесами» античных мифов могут скрываться реальные исторические события, оставшиеся в народной памяти благодаря своей неординарности. Но в той же мере верно и то, что народные суеверия могут причудливо нагромоздить буквально из ничего настоящую «вавилонскую башню». Археология — в этом другая её заслуга — выработала критерий для отделения мифов, за которыми находятся реальные события, от мифов, не имеющих точек соприкосновения с историей.
Археологические раскопки на территории Ближнего Востока, Греции, Италии и островов Центрального Средиземноморья позволили увидеть в рассказах о перемещениях отдельных героев сложную картину этнических, культурных и религиозных изменений, пережитых народами в ходе крушения