Но ответ его не удовлетворил. Он продолжил:
— Сны или обрывки снов. В них есть что-то необычное?
— Сны есть… — я потерла виски, вспоминая. — Но они редкие. И ничего необычного в них нет.
— Тогда, возможно, видения? О мире, где ты могла быть другой. Или имена, которые звучат знакомо, хотя ты их никогда не слышала. Вещи в этом доме, которые ты узнаешь, не понимая почему.
— Нет, — выдохнула я. — Ничего такого.
Он отвел взгляд, уставившись в пустоту за моим плечом. На его обычно каменном лице проступила едва уловимая тень. Но когда он снова посмотрел на меня, следа не осталось — лицо вновь стало таким же безупречно холодным.
— Твоя благодарность принята.
И все. Ни ответа, ни объяснения. Он просто развернулся и ушел.
* * *
Прошло много времени, прежде чем в нашем храме появился рояль.
Это событие было приурочено к Великому съезду глав доминионов, куда Алатум был обязан явиться. Накануне отъезда я взяла с него клятву.
— Обещай мне, что не тронешь Виктора, — сказала я, держа его за край плаща. — Какую бы «критическую ситуацию» он там ни создал.
И только дождавшись обещания, добавила тише, глядя куда-то мимо его плеча:
— И… узнай у него, как поживает моя Светлая леди.
После рождения нашей дочери я все чаще вспоминала Селин — дочь Виктора, жизнь которой когда-то спасла. Сердце сжималось, будто часть меня так и осталась в его доме. Я знала, что девочка в безопасности, что она здорова и любима. Не знаю, откуда это знание — просто чувствовала. Но этого было мало. Мне нужно было услышать это от человека, который любил ее больше жизни.
Алатум коснулся моих волос.
— Я поговорю с Виктором и передам ему твой вопрос, — сказал он.
Дав обещание, он ушел. Мы остались втроем: я, уже подросшая Нуайра и Галехар.
Нуайра росла странным, тихим цветком. Ее волосы были белыми, как первый иней. А глаза сверкали, как два осколка полярной ночи. Она принимала мои объятия и поцелуи, но в ее принятии не было ответного тепла. Это было как стараться согреть камень: он становится теплым на поверхности, но остается холодным в глубине.
Я знала, что она не обычный ребенок. Ее душа хранила в себе искру первозданного холода. Иногда я ловила ее взгляд, устремленный на крыши скованного льдом Сит-Амета, и видела в ее глазах не детское любопытство, а тихое, безропотное знание. Знание о том, что все пути где-то там, в конце, сходятся в одну точку. А наша борьба, наша любовь и наше тепло — лишь отсрочка перед неизбежным.
Единственным местом ее покоя было пространство рядом с Галехаром. Когда он сидел, читая свитки или просто глядя в пустоту, она приходила и усаживалась на пол, прислонившись спиной к стене.
Она не тянулась к нему, не искала объятий, не произносила ни слова. Просто сидела рядом, пока ее дыхание не успокаивалось и ресницы не опускались на бледные щеки. И тогда она, наконец, находила сон.
И в этой недетской мудрости, в этой тяге к вечному холоду, а не к материнскому теплу, было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце и бежали мурашки по коже. Я любила ее всем сердцем. Она — принимала эту любовь как данность, но находила истинный покой в тени бога, который даже не смотрел на нее, а просто позволял ей быть рядом.
И наблюдая за ними, я понимала: моя история была лишь прологом. Настоящая книга писалась сейчас — в молчании между моей дочерью и богом, равнодушным ко всему, как шрам на судьбе мира.