— Иветта, а вы завтра вечером свободны?
Слезы подступили к глазам, и так вдруг захотелось плюнуть на все, сказать: да, свободна. Даже если он сам — несвободен.
Дура, нет, потом будет только хуже. Лучше сразу.
Маська и представить не могла, что слово «развод» может быть таким… позитивным. Прямо фейерверк какой-то. И так трудно было не растечься в улыбке шире плеч. И как же хорошо, что она переломила себя и рассталась с Володькой. Потому что стоило признать: сейчас, вот в этом самом моменте, радости было больше, чем за три с половиной года знакомства с тем, за кого всерьез собиралась замуж.
— Что это вообще было? — повторила она, раздевшись и поставив на плиту чайник. Подошла к окну, посмотрела на свое отражение. — Я спятила? Радуюсь, что мужик, который пригласил на свидание, оказался в разводе. При этом ни хрена о нем не знаю, потому что оба раза трындела только сама, не закрывая рта. Может, он такой, что от него надо бежать с воплями, теряя тапки.
Она ведь и правда не знала о Борисе ничего, кроме имени и того, что у него тачка, которая стоит дороже ее квартиры. А, ну еще то, что он не разбирается в музыке. И, тем не менее, ей очень хотелось, чтобы завтрашнее свидание состоялось. Не только из-за платья.
* * *
Чай Маська пила, купаясь в эйфории и радужных надеждах. И даже позволила себе натрескаться на ночь пряников. В ванной, стоя под горячими струями душа, пела все тот же самый мотет — все шесть голосов по очереди, только Сережину партию на октаву выше. Влезла в любимую пижаму, нырнула в постель — как в детстве, когда бабушка откидывала одеяло, а она запрыгивала под него. Свернулась клубочком, замурлыкала.
И тут проснулся Змей. Разве он мог позволить ей порадоваться? Потянулся и начал легонько покусывать зубами за бок.
Дурочка ты, Масечка. Маленькая, глупенькая. Ну какая из тебя королева, а? Если только на сцене, но разве ж это вся жизнь? Да и на сцене… Можешь сколько угодно считать себя крутой, но давай объективно. В своей узенькой нише — ну может быть. Если, конечно, закрыть глаза на все твои ляпы. Голос? Это вообще насмешка природы. Уж лучше бы две полновесные «мясные» октавы, чем эти бестолковые три, похожие на акварель. В серьезный профессиональный хор тебя бы не взяли, и ты это прекрасно знаешь. Не просто так ведь не пошла на прослушивание в Михайловский. Чтобы не позориться лишний раз.
Ну а насчет личного… тут тоже все прозрачно. Чем ты можешь заинтересовать? Ничем. Весь твой небогатый опыт подтверждает. И этого парня цепануло музыкой, только и всего. Неофитский восторг. Причем здесь ты?
Давно пора свести эту гадину, подумала Маська. Лазером.
Сведи, хмыкнул Змей. Больно, дорого, и следы останутся. И ничего от этого не изменится. Я — то внешнее, которое выражает внутреннее. Ты просто материализовала тогда свои мысли. Думала, что это протест, бунт, а на самом деле подтвердила свое согласие с тем, что говорила Лариса.
Заткнись, жаба! Не хочу тебя слушать!
Спокойной ночи, дорогая. Помечтай на сон грядущий, как кое-кто привезет платьюшко. Кстати, он наверняка подумал, что ты сделала это специально. Якобы забыла. Ну раз телефон не попросил.
В общем, уснула Маська не в самом лучшем настроении. И утром глаза открыла — тоже. Но, открыв, увидела вместо серой ноябрьской хмари свет. Белый снежный свет, который всегда как волшебство. Хоть и знаешь, что все это осенняя обманка, что превратится снег не сегодня завтра в обычную грязь, все равно становится на душе как-то… празднично. И хорошо, и немного грустно.
Она налила кофе в большую кружку и села на подоконник, глядя во двор. Словно увидела и услышала через время, как торопила бабушку: снег пошел, пойдем быстрее, а то растает. А когда выходили, скакала веселым щенком, рисовала цепочки следов, ловила снежинки языком, лепила если не снеговика, то хотя бы снежки. Бабушка смотрела на нее и улыбалась. А потом они возвращались домой, и Маська — уставшая, замерзшая, но до смерти довольная — пила чай с пряниками.
Если снег не растает до вечера, загадала она, то все будет…
Подумала и испугалась. Все будет хорошо? Ладно, пусть просто будет. Но так получилось еще более… волнующе. Все будет — что все?
Пожалуйста, попросила она того невидимого, к которому, несмотря ни на что, время от времени обращалась с просьбами, пусть снег не тает. Ну хотя бы до завтра.
* * *
Он и не растаял. Наоборот — все шел и шел, падал большими пушистыми хлопьями, тихо-тихо. И хотя на завтра обещали уже плюс пять и дождь, вечер казался еще более волшебным, чем утро. Смотреть в окно на снег в свете фонарей — сказка. А если гулять с кем-то под этим снегом, держась за руки… Было когда-то с ней такое. Будет ли еще?
В телефоне обнаружились четыре сообщения от певунов, по сути одинаковых.
Мась, ты жива, с тобой все в порядке?
Все норм, ответила она, улыбаясь.
Беспокоятся. Приятно же.
На самом-то деле все было совсем не норм. Помесь экзамена и американских горок никуда не уходила. Но Змей молчал — видимо, рептилию приморозило снегом, уже неплохо.
— Маська, колись немедленно! — потребовала Ирочка, не дав снять пальто.
Все уже собрались и сбились в кучу — наверняка обсуждали вчерашнее. Кроме Костика, который сидел в уголке, уткнувшись в телефон.
Костик Маську раздражал самым наждачным образом. Нет, он вел себя идеально. Прекрасно пел, на репетиции не опаздывал, больше не умничал. Один раз предложил чуть ускорить темп, подняв при этом руку, как школьник. Маська и сама думала, что эту песню они поют слишком тягомотно, поэтому согласилась.
Но елки, он ей категорически не нравился. И дело было не только в предупреждении Андрея. Костик казался каким-то… чужеродным элементом. Приходил, здоровался, пел, прощался, уходил. Ноль контакта. Нет, они все не были прямо такой уж семьей или близкими друзьями. Скорее, хорошими приятелями, которые с удовольствием работают вместе. Но Костя подчеркнуто держался в стороне. В начале октября, когда вернулись из поездки в Минск, позвали его в ресторан — по давнишней традиции, с самых первых гастролей, но он вежливо отказался, сославшись на неотложные дела.
— Масечка, не обольщайся, — сказал Андрей в ответ на ее удивление, что Румянцев оказался хоть и не слишком приятным, но вовсе не таким монстром, как ожидалось. — Он сейчас котик, потому