— Мась, тебе ведь про Андрюху хочется узнать, но неловко, да? Мы с ним просто друзья.
— Не знаю, — Маська пожала плечами, — как можно дружить с парнем, который в тебя явно влюблен. Вообще не понимаю, как можно дружить с парнем. Если он не нравится как мужик, то это скучно. А если нравится, то мазохизм какой-то.
Алла не ответила. Взяла ложку и открыла духовку, чтобы полить курицу.
— Скажи, — она старательно черпала со дна противня сок и поливала румяные кусочки, — ты ведь тоже раньше была… в церкви, да?
Змей с хрустом перегрыз ребра и впился в печень.
Мне подошла бы фамилия Прометей, почти равнодушно подумала Маська.
— Ты так решила потому, что я процитировала Евангелие? — она постаралась вложить в свои слова побольше иронии, но пережала.
— Это известная цитата, — Алла закрыла духовку и встала. — Нет. Я и раньше подозревала, а последние месяцы почти уверена. Помнишь, ты спросила, не поставят ли меня на солею делать поклоны? За слово «говнюк». Это чисто внутреннее. Нецерковные об этом не знают. Про поклоны на солее. К тому же мы поем много духовного, но ничего богослужебного. Это кое о чем говорит.
Молча взяв штопор, Маська открыла бутылку, налила в два бокала, протянула один Алле.
— Ну что, обменялись ядерными ударами? — спросила, глядя в упор, но та выдержала взгляд и задала встречный вопрос:
— А может, стоит расхерачить всю планету и начать заново?
Маська отпила глоток, подумала.
— Может, и стоит. Пропадай, земля и небо, мы на камне проживем.
Она словно открыла дверь, за которой маленькая, но очень серьезная Вета шла к причастию. На голове голубой платочек, руки сложены на груди, обязательно правая поверх левой…
— Да, все так, Алла. Меня вырастила очень религиозная бабушка. Отец умер, когда я была совсем маленькой, мама ускакала устраивать личную жизнь. Мы с бабушкой ходили в церковь каждое воскресенье, на все праздники. Воскресная школа, само собой, детский хор. Знаешь, о чем я мечтала? Закончу школу и пойду в семинарию на регентское отделение. Выйду замуж за семинариста, ему после рукоположения дадут маленький сельский приход. Мы там будем вместе работать, все станут нас любить и уважать. Будет у нас штук пять детей… Но все эти мечты закончились в пятнадцать лет, в девятом классе.
— В пятнадцать… — медленно повторила Алла. — До этого момента у нас все одинаково. Только мы ходили в храм с мамой. Отец был военным, погиб на учениях, несчастный случай. И что случилось в пятнадцать?
— Случилась Лариса. Как стихийное бедствие. Преподавательница в воскреске. До этого была такая бабулечка Ольга Петровна. Добрая, радостная. Улыбалась всегда. И у меня отложилось от нее, что церковь — это люди, которые друг друга любят, во всем друг другу помогают. А оказалось, это сборище мелких гнусных людишек, которые всю свою жалкую жизнь должны молиться и каяться. Каяться и молиться — чтобы бог снизошел до них. И простил их гнусность. Так говорила Лариса. Что такова человеческая мерзкая сущность.
— И ты поверила? — глаза Аллы заблестели от набежавших слез. — Вот так прямо сразу и поверила?
— Некоторые люди бывают очень убедительными, — горько усмехнулась Маська. — Нет, не сразу. Сначала не хотела верить. Но… семя упало на благодатную почву. Меня всю жизнь грызло, Алл, что я маме не нужна. А тетка капала на голову бабушке, не заботясь, слышу я или нет. Зачем ты с ней возишься, говорила, отправь к мамаше. Я знала, что мама и Вероника… тетя… что они меня не любят. Всегда боялась рассердить бабушку — вдруг и правда отправит к маме. Но была уверена, что в церкви мне рады. Что бог — любит. Безусловно, потому что я его творение. И вдруг оказалось, что все не так. Надо униженно вымаливать его любовь, просить прощения за каждый шаг, за каждое слово и мысль. Потому что я грязное и жалкое существо, недостойное любви. Хоть маминой, хоть бога. Ничьей.
— Мась… — растерянно протянула Алла, смахнув слезы.
— Вот именно — Мася, Маська. Борис недавно спросил, почему я сама себя называю кошачьей кличкой. Наверно, потому, что Иветта для такой шелупони — слишком жирно.
— Но ведь это не так! И если мы тебя зовем Масей, так это… ласково, а не потому…
— Алл, я знаю. А тогда… сначала я сопротивлялась. Говорила себе, что это неправда, что Лариса просто дура набитая. Потом и сама не заметила, как поверила. А когда поверила… Чтобы с чем-то воевать, надо в это верить, — она встала и задрала свитер, демонстрируя Змея. — Униженные и оскорбленные, объединяйтесь! Я послала Ларису на хер и с того дня больше ни разу не была в церкви. Если не считать отпевания в этот четверг. Хотя на темной стороне мне тоже не понравилось. В пороке нет никакой романтики.
— Многие с тобой не согласятся, — Алла шмыгнула носом, выключила духовку и начала выкладывать курицу с картошкой на блюдо.
— Вероника пинками загнала меня к психотерапевту. Очень позитивная тетечка и, надо сказать, чем-то помогла. Во всяком случае, я перестала считать себя грязной. Хотя… кое-что осталось до сих пор. Например, в сексе. Мне его надо много. А я этого… стесняюсь, что ли. Или стеснялась? Ну, неважно. А вот что касается жалкой… Понимаешь, Алл, то ли мне попадались такие мужчины, то ли я сама таких выбирала, но они довольно прозрачно давали понять, что я не достойна ни любви, ни уважения.
— И Борис?
— Нет, он совсем другой. С ним я, наверно, смогу из этого болота выкарабкаться. Надеюсь, что смогу. Но пока я часто не уверена в себе. Вот сегодня… Я же знаю, будь я таким хреновым хормейстером, как сказал Румянцев, мы бы уже сто раз разбежались, а не давали бы по десятку концертов в месяц. И все равно зудит: а вдруг правда. Я ведь и ошибаюсь, и слух у меня не абсолютный, и диплома консерваторского нет. Ладно… а что у тебя было в пятнадцать лет?
— У меня? — Алла вздохнула и потерла виски. — Только учти, это не самая приятная история.
________________
*Евангелие от Матфея, 7:20
Глава 32
Алла
Тремя годами раньше
После обеда небо, похожее на грязную половую тряпку, просыпалось крупным снегом. Бесформенные хлопья густо ложились на черный асфальт и тут же расплывались крохотными лужицами. Тоскливо пахло холодной сыростью. Ноги мучительно ныли. Алла неловко переступила, перенося тяжесть с левой на правую, которая скулила меньше, и подумала, что снег какой-то странный. Валит, как