Открыл дом, включил электричество, растопил печь. Обошел все вокруг, осмотрел, поздоровался с соседями, принес воды из колодца. Все, можно жить. Хоть и любил он комфорт, в целом был неприхотлив. Главное — чтобы тепло и сухо, ну и пожевать чего-нибудь.
Вечером пришли тоска и соседская собака. Борис сидел на веранде в скрипучем кресле с кружкой глинтвейна, закутавшись в плед и глядя на звезды. Собака молча лежала у его ног и думала о своем.
Он уехал, потому что не мог находиться рядом с Катей. Если бы они разошлись со скандалом, ненавидя друг друга, было бы намного проще. Развод «по-хорошему» — это мина-ловушка. Особенно если оставаться в одном доме. Потому что сложно избежать сожалений и сомнений в правильности принятого решения. Потому что все как бы намекает: мы ведь можем разговаривать мирно и договариваться, мы понимаем друг друга — как в то время, когда любили. А может, все это еще не до конца ушло?
Здравый смысл говорил, что вернуть ничего уже нельзя, но память и тело отказывались верить. Ночами Борис лежал на диване — и думал о Кате. О том, как все между ними только начиналось. Как встречались, занимались любовью.
Он хотел ее. И она была рядом. Всего несколько шагов между гостиной и спальней. Как-то раз он встал, прошел эти несколько шагов, остановился, держась за ручку двери… и вернулся обратно. А на следующий день уехал на дачу.
* * *
Борис понимал, что это последний всплеск. Надо просто перетерпеть, переломаться. Он мог, конечно, вернуться в город, окунуться с головой в работу, чтобы отвлечься от этих мыслей. Пожить неделю у родителей или снять номер в гостинице. Но… лучше было держаться от Кати подальше. В самом буквальном смысле — на расстоянии. Потому что поддайся они сейчас соблазну попробовать еще раз — и увязнут в этом болоте навсегда.
День шел за днем — совершенно одинаковые, отличные друг от друга только солнцем или дождем. Когда моросило или лило, сидел у печки, читая сваленные в тумбочку детские книги полувековой давности. Они пахли старой бумагой, так сладко и так тревожно.
Чтоб к веселой репкеПо ночам не лазал, Он веревкой крепкоЗа ногу привязан. Он все охал: ох да ох. Ох, пролаза он — горох*.
Когда вылезало солнце, звал соседскую собаку и шел в лес, далеко-далеко в шелестящую листьями тишину. Под ноги бросались грибы, пытаясь покончить жизнь самоубийством. Он приносил их домой и жарил с картошкой на дореволюционной чугунной сковороде. А вечером пил чай из латунного тульского самовара с медалями.
Сидя на веранде, глубоко за полночь, Борис разматывал свою жизнь, как кошка клубок. Жизнь счастливчика Лаки, которого при рождении поцеловала в попу фея удачи. Вот только поцелуй, как выяснилось, имел короткий гарантийный срок.
Родился Борис в Женеве, где работал отец — сотрудник консульства. В Питер приехал в возрасте пяти лет, зная, помимо русского, еще три языка: английский и французский свободно, немецкий сносно. Учился в английской спецшколе, последние два года в экономическом классе. Окончил с золотой медалью и поступил на бюджет в Академию госслужбы. Занимался плаванием и вольной борьбой, немного рисовал.
Модельным красавцем Борис не был, но девушки от него млели, подтверждая тезис, что самый сексуальный орган мужчины — это мозг. Барышни в Академии учились непростые, а он выбрал, как говорил его отец, Элизу Дулиттл**. Катя, жившая с родителями в окраинных гарнизонах, сменившая штук пять школ-интернатов, действительно не могла похвастаться хорошим образованием, но вряд ли кто-то назвал бы ее глупой или невоспитанной.
Работать помощником арбитражного управляющего он начал еще на последних курсах, сразу с приличной зарплатой. Финансовых проблем у него вообще никогда не было, возможно, благодаря умеренным запросам. Квартира в центре досталась по наследству от бабушки. И в то же время Борис вовсе не был избалованным мажорчиком, на которого с неба валились пироги, только успевай разевать рот. Впахивал будь здоров, и в школе, и в Академии, и на работе.
Все в его жизни складывалось удачно. Так удачно, что рано или поздно эта звездная дорога должна была закончиться. Хотя бы уже только потому, что иначе не бывает.
_________________
*Стихотворение из книги 70-х годов прошлого века. Автора нагуглить не удалось
**Элиза Дулиттл — героиня пьесы Бернарда Шоу "Пигмалион", цветочница
Глава 5
Иветта
К Володьке Маська так и не поехала. Позвонила вечером и сказала, что плохо себя чувствует.
— Давление ниже плинтуса, извини. Штормит. Лежу.
— Мась, может, тебе врача вызвать? — спросил он с беспокойством.
— Володь, ну какого врача? Устала, вот и все. Завтра все в порядке будет. Приеду на репетицию.
— Ну как какого врача? — Володька хмыкнул в трубку. — Сексотравматолога. Говорят, если хорошо потрахаться, давление поднимется.
Ее и раньше коробило от его плоских шуток на тему секса, а сейчас и подавно оказалось мимо кассы.
— Володь, входящий колотится, — соврала она. — До завтра.
Днем ей все-таки удалось поспать, и хотя голова была немного неродная, чувствовала Маська себя вполне сносно. Просто не хотелось никуда ехать.
Давай уже честно, Масяня, просто не хочется видеть любезного жениха.
Ну… возможно. Все-таки целую неделю рядом, двадцать четыре часа в сутки. С непривычки нелегко. Надо отдохнуть.
Блин, а замуж как?
Ну там все-таки не круглосуточно, у него работа есть. Да и привыкну. Это же первый раз так плотно.
Отмахнувшись от внутреннего голоса, Маська включила ноутбук, открыла нотную программу и принялась расписывать Чеснокова на шесть партий. Уже через несколько минут выяснилось: задачка не для первоклассников. Мало того что сам исходник непростой, так еще и Пал Григорьич над ним неплохо поработал.
Это было как собирать пазл, и кусочки ни за что не хотели становиться на правильные места. Модуляции в смежные тональности связывали руки. Шестиглавые аккорды пыхали диссонансом, как змей-горыныч пламенем. Маська злилась, стирала, начинала заново.
Конечно, она могла сесть за пианино и банально добиться желаемого перебором. Но это в ее понимании было как у Остапа Бендера: «низкий сорт, нечистая работа». Пианино мешало ей слышать хоровой звук. Да и вообще она с ним не дружила. С тех