– Мой долг – служить народу. И я больше всего на свете хочу служить, всегда хотела. Но совершенно не понимаю как. Я принцесса… была принцессой, и служение – единственное, что имеет значение для меня в этом мире, а я не имею ни малейшего представления, что мне делать.
Вот и все. Это и есть мой самый большой секрет – тайна, которой я ни с кем не могла поделиться.
А вслух звучит очень глупо. Если Дэниел и думает так же, то ничего не говорит. О духи, он мог мне даже не поверить. Однако он веско кивает, встает и в соответствии с ритуалом торжественно произносит:
– Я сохраню ваш секрет в сердце.
Он протягивает мне руку ладонью вверх. Она слегка трясется.
Но стоит мне принять его руку и подняться, как мы находим равновесие, пусть и хрупкое. Его ладонь тепло обхватывает мою.
Дэниел подводит меня к рабочему столу, я застываю при виде чайного питомца.
– Что это? – выдыхаю я.
Он не просто склеен. Трещины мерцают серебром. Вещь все еще хранит историю поломки, но ему не просто вернули прежний вид – его превратили в нечто новое и удивительное.
Мне знаком этот вид искусств: подобные артефакты много веков назад истальской королеве преподнесла в подарок нация, которая, как мне известно, не пережила Катастрофу. Я и понятия не имела, что традиция сохранилась.
– Если вещь сломана или бесполезна, это не значит, что у нее нет ценности, – говорит Дэниел. Затем как-то смущенно проводит рукой по своим волосам. – Хотя, честно говоря, пользоваться им как чайным питомцем больше нельзя. Извините, надо было предупредить об этом сразу.
Поверить не могу, что он думает, будто меня это волнует. Но, когда я поднимаю голову, чтобы сказать об этом, слова застывают у меня на губах.
Глаза Дэниела покраснели от напряжения. Я бросаю взгляд в окно и понимаю, что давно наступила ночь. Я провела здесь несколько часов, а он, наверное, проработал весь день и страшно устал.
– Это слишком щедро, – говорю я. – Мы не в расчете. То, что вы сделали… То, сколько это стоит…
– Совершенно не имеет отношения к делу, – решительно перебивает он меня. – Это традиция, которую я унаследовал. И она не о расчете, а об умении дарить.
Я пытаюсь поймать его взгляд. Представить не могу, во сколько ему обошелся один только металл, особенно учитывая, что он гелланец. Не говоря уже о затраченных времени и силах. Вряд ли он делает это часто и открыто.
– Зачем вам так себя утруждать? – интересуюсь я.
Дэниел устало улыбается, во взгляде проскальзывает хитринка, которую я не могу не заметить.
– Не скажу.
У меня вырывается смешок, но я тут же его подавляю – после всего случившегося этой ночью он звучит нелепо. Дэниел тянется куда-то мне за спину, осторожно заворачивает питомца в отрез ткани и кладет в жестянку.
Я пристыженно краснею, когда он отдает ее мне. Поверить не могу, что принесла для такой драгоценной вещи всего лишь жестянку.
Я смотрю на Дэниела.
– Спасибо, – благодарю я, вложив в это слово всю свою искренность. И все равно кажется, будто этого недостаточно.
– Что вы, это честь для меня, – говорит он, а вокруг глаз все еще играют морщинки от слабой улыбки… или, может быть, от того, что он силится не уснуть, ведь уже поздно.
Одних слов благодарности мало, и я не знаю, чем можно сгладить эту неловкость. Но усталость берет свое, и я удивляюсь, что вообще могу связно изъясняться. Придется подождать.
Я наклоняю голову, он делает шаг назад, и мы каким-то образом добираемся до выхода, ничего не разбив. Дэниел открывает дверь – мы натыкаемся на пару настороженных золотисто-зеленых глаз, которые нас рассматривают.
– О, здравствуй, Тэлсон, – говорит Дэниел.
Из темноты в дом вбегает серый кот с лоснящейся шерстью.
– У вас есть кот? – зачем-то спрашиваю я.
Дэниел оглядывается на меня с ироничной ухмылкой.
– Точнее будет сказать, что это Тэлсу меня приручил, – отвечает он.
Его словам вторит тонкое «мяу».
– Мне пора, – говорим мы в унисон и улыбаемся.
Дверь закрывается, оставляя меня с ощущением пустоты, но в то же время уверенности – словно я впервые обрела себя и дом, а теперь знаю, как обрести это снова.
У меня нет сил думать об этом, и в эмоциях весь вечер была такая путаница, что вряд ли их стоит принимать во внимание.
Но я жду – не того, что принесет мне завтрашний день, а того, как я сама его встречу. И что-то в этом чувстве я не могу объяснить.
Луна ярко светит на бархатном небе, когда я подхожу к дому. Включаю хлопком свет, поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь, и замечаю Ристери, когда порыв ветра срывает с ее головы капюшон. Я моргаю – ее и след простыл.
Выскальзывает из дому, когда все домочадцы спят? Если для нее это не редкость, я понимаю, как она умудряется приносить мне еду так рано утром, а вот зачем ей это – уже другой вопрос.
И разбираться с ним я буду потом. Сон манит меня, я закрываю дверь перед этой загадкой до завтрашнего дня.
Глава 11
Я думала, что просплю вечность, но просыпаюсь еще до рассвета. В голове роятся мысли, я решаю, что мне слишком неспокойно и уснуть уже вряд ли получится, поэтому встаю.
Я мою голову и удивляюсь, но не столько длине волос – интересно, сколько времени понадобится мышцам, чтобы запомнить, какие они теперь короткие? – сколько тому, как легко мои пальцы скользят между прядями. Я пробую расчесаться и обнаруживаю, что, даже мокрые, они уже лежат опрятными волнами.
Определенно дело рук Лорвин. Она не только изменила цвет и длину моих волос, но и помогла куда больше, чем я заслужила.
Мысль о Лорвин заставляет дальше заняться делами. Я иду на кухню и вспоминаю, что почти всю еду в холодильнике надо готовить. У меня есть кулинарная книга, но нет терпения. Не знаю, куда себя деть, но надо что-то делать.
Я достаю банку маринованных овощей из холодильника и вскрываю упаковку рисовых крекеров – единственная еда, которая не требует готовки, – утоляю голод, беру свою карту, жестянку с обновленным питомцем и выхожу.
Бродя по улицам, я наслаждаюсь видом города в предрассветных сумерках. Он очень красив, даже в ветхих и неказистых кварталах. Интересно, думала бы я так, оказавшись в другом месте, или