Самое удивительное заключалось в том, что у него даже не сперли деньги — и, что ещё невероятнее, вернули паспорт.
Честные, проклятые бюрократы. С такими против их честной жизни не поборешься.
Мы, разумеется, не станем утомлять читателя унылыми подробностями его путешествия: как он был пойман голландскими полицейскими, оштрафован и заставлен зарегистрироваться в мэрии, отчего в его паспорте появился штамп Fak-Fak; как болтался неделю на шхуне между новогвинейским Фак-Факом и Купангом, а потом ещё столько же трясся на австралийском каботажнике, стараясь не задавать вопросов о том, на чём работает их машина и чем так пахнет по всему пароходу.
Хватит сказать, что добрался он хотя и изрядно помятым, но живым — а это уже само по себе чудо, достойное отдельной главы.
Лоснящийся представитель под вывеской Immigration Officer с видом человека, которому выдали власть, но забыли объяснить, что к ней прилагаются обязанности, пролистал паспорт Лёхи, брезгливо поджал губы и лениво поинтересовался, где тот шлялся в последнее время.
Соответствие фото его устроило. Это был редкий случай, когда реальность наконец выглядела хуже официального документа.
— Добро пожаловать… на карантин, — сообщил таможенник тоном человека, который дарит другому новую жизнь, щедро вложив в неё две недели полного отсутствия свободы.
И тут Лёха понял, что попался.
Ему сбрили его шикарные волнистые волосы, заставили отмыться в местном душе, затем обрызгали вонючейшим раствором — из прибора, предназначенном одновременно для очищения тела и унижения духа. Следом его осмотрел врач, выдав жуткие полосатые штаны и рубаху, в которых он выглядел как беглый клоун из киевского цирка. После чего его торжественно упаковали в барак.
На две недели.
Делать там было решительно нечего. Лёха занялся самообразованием:
Он до блеска отточил карточные навыки, денег ни у кого не было и играли на щелбаны. Откуда взялась засаленная колода он даже не поинтересовался. Лёха изучил коллекцию самой грязной австралийской брани и даже попытался внести свой вклад в местную лингвистику, переведя парочку выражений своего первого командира Гены Зелен…ковского.
Эффект был сокрушительный.
— Ну ты даёшь, Кокс! — хором объявили ошарашенные соседи. — Капитан у вас был просто зверь! Как ты выжил!
Помимо лингвистической практики Лёха регулярно занимался спортом на свежем воздухе — просто потому, что делать больше было решительно нечего. Под навесом стояли старая перекладина, брусья и скамья для пресса, кем-то оставленные давным-давно и, вероятно, забытые как ненужные.
Лёха же взял их в работу так усердно, что инвентарь будто ожил: перекладина заскрипела, брусья встрепенулись, а скамья смирилась с судьбой. Через пару дней у барака появился вид, словно здесь поселился тихий, но настойчивый физкультурник.
Спал он исправно. Ел — три раза в день по расписанию.
А воровать у него было нечего: бдительные австралийские блюстители порядка обчистили его ещё на входе, причём с таким усердием, что даже трусы признали за предмет роскоши и изъяли «на хранение».
Когда карантин благополучно выплюнул его обратно в мир, у Лёхи в кармане оставалось ничтожно мало денег по местным меркам — настолько мало, что даже кенгуру посмотрел бы на него с жалостью, если бы умел сопереживать.
Но он был жив, у него был паспорт, и впереди — целая Австралия, откуда наверняка ходил транспорт в его Союз.
А человеку вроде Лёхи этого более чем достаточно, чтобы неприятности начали бояться его первыми.
В порту Дарвина над Лёхой снова посмеялись добродушно, но громко — так смеются над человеком, который спрашивает, где тут ближайший поезд, в городе без железной дороги.
— Уехать отсюда? В Европу? Сейчас? — чиновник аж просиял. — Молодой человек, вы откуда? Коннунурры? О мой бог… Простите. Для вас мы, конечно, центр мира, но уж поверьте: все крокодилы давно ушли из порта, а за ними — последние редкие пароходы. Крокодилы теперь прячутся по окраинам и в море, только и ждут, когда вы решите пойти искупаться, так что лучше сперва купите билет.
Он ткнул пальцем в расписание, выглядевшее так, будто пережило три нашествия крыс.
— Вам надо в Сидней. Туда и идёт ближайший рейс. Смотрите, как вам везёт! Ваш рейс — завтра! Третий класс, еда включена. Три наших фунта.
Лёха выложил свои оставшиеся гульдены. Чиновник пересчитал их так тщательно, словно оценивал коллекцию ракушек.
— Курс самый честный, — предупредил он, и этим всё сказал.
После такого авторитетного обмана у Лёхи осталась жалкая кучка австралийских фунтов — ровно столько, чтобы купить билет и оставить себе около фунта мелочью на жизнь.
— Ваш билет, мистер Кокс, — сказал чиновник, вручая бумажку с видом человека, выдающего пропуск в лучший мир. — Добро пожаловать в настоящую Австралию. Вам несравненно повезло! Уже через две недели вы увидите Сидней!
Лёха сунул билет в карман и хмыкнул. Век бы ваш Сидней не видать.
В который раз судьба объяснила ему простую истину: если тебе, Лёха, очень надо уехать — тебя обязательно сначала задержат, а потом отправят совершенно в другую сторону.
Глава 3
«Ишопа», один фунт и тринадцать шиллингов
Конец ноября 1938 года. Гавань Сиднея, порт Джэксон, Австралия.
Через две недели, войдя в порт Сиднея на австралийском каботажнике без денег, без сил, совершенно пресытившись морскими пейзажами Австралии, но с твёрдым убеждением, что местное море — изобретение сатаны, Лёха внезапно понял одну простую вещь.
Ему повезло.
Потому что там, в самом дальнем конце порта, куда загоняют самые заштатные пароходы, стоял небольшой пароход с самой родной на свете надписью.
«ИЖОРА».
Русскими буквами. Толстыми. Домашними. Как подпись на домашней посылке в армию от мамы.
Лёха, не веря глазам, соскочил с трапа, перепрыгнуk через леера,чуть не сверзившись, и рванул вперёд. Наверное, он не бегал так быстро никогда в жизни. Или, может быть, и бегал — но три месяца болтания по морям на всяких плавающих помойках сделали из него человека мягкого, пушистого и сильно подорвали атлетические кондиции нашего героя.
Он рвал вперёд, спотыкался, задыхался. Сердце колотилось где-то в боку, пот заливал глаза, лёгкие просились на посмертный покой.
В одном месте его попытались остановить какие-то доброжелательные службы порта, но Лёха пролетел мимо, отчаянно проревев по-русски что-то нечленораздельное, но крайне патриотичное, и ткнув рукой в сторону уходящего судна.
— Стьюпид рашен, — глубокомысленно пожал плечами один из умных и дисциплинированных австралийцев, всего-то с семьдесят лет как отползших от популяции каторжников и связанных с этим различных глупостей. Он важно махнул ему рукой, мол, беги уж, коль так надо.
Лёха влетел на причал — и замер.
Пароход отходил.
Метров десять воды. Может… пятнадцать. Целая пропасть между ним и спасением.
Из трубы клубился дым, винт взбивал воду. Судно медленно отваливало от причала.
Лёха, как одержимый, снова рванул вперёд — на этот раз уже просто по инерции надежды.
' Схвачусь за канат, услышат, вытащат! '
Увы.
Добежав до конца пирса, он понял, что до корабля теперь метров тридцать. Или сорок. Или вся вечность.
Он согнулся пополам, втянул воздух, потом распрямил и сложив ладони рупором и заорал так, что чайки разом взлетели с соседних тумб.
— Я капитан Хренов! Лётчик из Китая! Герой Союза! Мне надо на борт!!
На «Ижоре» как раз на корму вышел старпом.
— Чё он там орёт? — спросил он у старшего палубной команды.
— Да белогвардеец, из Китая! Капитан! Херами кроет!
Старпом прищурился и едко усмехнулся.
— Дай-ка рупор. Щас мы ему ответим!
Матрос протянул ему железную трубу — и тут же сделал шаг назад, потому что знал: сейчас будет красиво.
И оно стало.