Майор молчал, взвешивая мои слова.
— Мы проверим эту версию. Но вы не покидайте город, Елена Дмитриевна.
— Разумеется, — вмешался Дамиан. — Моя жена никуда не едет. А теперь — вон. У меня совещание.
Майор ушел.
Как только дверь закрылась, я рухнула в кресло для посетителей. Ноги не держали.
Дамиан смотрел на меня.
— «Благотворительность»? — переспросил он. — «Больная мать»?
— Я импровизировала, — выдохнула я.
— Ты спасла нас, — сказал он серьезно. — Если бы ты начала мямлить… он бы вцепился.
— Дамиан… Петрович мертв.
— Я знаю. Тимур перестарался. Это проблема. Но мы её решим.
Он протянул мне руку через стол.
— Иди ко мне.
Я подошла. Он притянул меня к себе, усадил на подлокотник своего кресла (единственное место, куда он мог дотянуться).
— Мы в дерьме, Лена, — сказал он, уткнувшись лбом мне в живот. — По уши. Волков, Авдеев, теперь это убийство.
— Мы выберемся, — я гладила его по голове. — Мы — Барские. Мы всегда выбираемся.
— Да. Потому что мы пуленепробиваемые.
Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Я хочу домой. К сыну. Забирай меня отсюда. Я достаточно показал зубы.
— Поехали, — сказала я.
Мы вышли из офиса.
Снова вспышки камер в холле. Снова вопросы.
Но теперь я не пряталась за его спину. Я шла рядом.
Королева, которая научилась врать прокурорам и смотреть в глаза мертвецам.
Война закончилась. Но мирная жизнь обещала быть не менее опасной.
Как только тяжелая дверь «Майбаха» захлопнулась, отрезая нас от вспышек камер и любопытных глаз, Дамиан сломался.
Не морально. Физически.
Словно кто-то перерезал нити, которые держали марионетку в вертикальном положении. Он откинулся на кожаную спинку сиденья, и из его груди вырвался хриплый, болезненный стон. Лицо, которое минуту назад выражало стальную уверенность, посерело. Капли пота на лбу слились в ручейки.
— Дамиан! — я потянулась к нему, но он перехватил мою руку. Его пальцы были ледяными и влажными.
— Не трогай, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. — Просто… не трогай. Каждое движение — как ножом.
Я замерла, боясь дышать.
Машина плавно тронулась, унося нас прочь от стеклянной башни, где мы только что разыграли спектакль ценой в миллиарды и одну человеческую душу.
Я смотрела на мужа. На пятно крови, которое медленно, предательски расползалось по белоснежной рубашке под расстегнутым пиджаком. Швы не выдержали его амбиций.
Он платил за свою власть собственной кровью. Буквально.
— Тебе нужно в больницу, — прошептала я.
— Домой, — он не открыл глаз. — Вагнер ждет в пентхаусе. Я не поеду в клинику. Там… слишком много лишних ушей.
Мы ехали молча. Город за тонированным стеклом превратился в смазанную полосу огней. Красный, желтый, белый. Светофоры, фары, витрины. Жизнь, которая текла своим чередом, пока мы тонули в собственной тьме.
Я посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях, сцепленные в замок.
Час назад эти руки подписали невидимый приговор.
«Я дала ему выходное пособие».
Эта ложь жгла язык до сих пор. Я солгала закону. Я покрыла убийство (пусть и косвенное, пусть совершенное Тимуром, но деньги были мои).
Я перешла черту, за которой «хорошие девочки» не живут.
— Ты жалеешь? — голос Дамиана прозвучал тихо, но отчетливо. Он почувствовал мое настроение, даже не глядя на меня.
— О чем? — спросила я, глядя в окно.
— О том, что солгала ради меня. О том, что запачкалась.
Я повернулась к нему. Он приоткрыл один глаз, наблюдая за мной. В этом взгляде было странное выражение — смесь вины и жадного ожидания. Он хотел знать, сломалась я или закалилась.
— Я жалею только о том, что Петрович мертв, — сказала я честно. — Он был жадным дураком, но не заслуживал смерти в канаве.
— В этом мире никто не получает того, что заслуживает, Лена. Мы получаем то, что берем. Или то, что у нас отнимают.
Машина въехала на подземную парковку.
Водитель (новый, молчаливый парень из «Омеги») открыл дверь.
Дамиан собрал волю в кулак. Я видела, как напряглись его челюсти.
— Помоги мне, — сказал он.
Я подставила плечо.
Путь до лифта был коротким, но бесконечным. Он опирался на меня всем весом. Я чувствовала жар его тела, слышала сбивчивое дыхание.
В лифте он привалился к зеркальной стене, закрыв глаза.
— Еще немного…
Пентхаус встретил нас тишиной и запахом лекарств. Вагнер уже ждал в холле, нервно поглядывая на часы.
Увидев состояние Дамиана, он не стал задавать вопросов.
— В спальню. Живо. Капельница готова.
Мы уложили его.
Вагнер и медсестра суетились вокруг, разрезая одежду (еще один костюм за пять тысяч долларов отправился в утиль), меняя повязки, подключая мониторы.
Я стояла в дверях, прижимая к груди сумочку, в которой лежал мой телефон.
Я чувствовала себя лишней. И одновременно — необходимой.
Потому что Дамиан, даже в полубреду от боли, искал меня глазами.
— Лена… — позвал он, когда Вагнер вколол ему очередную дозу обезболивающего.
Я подошла.
— Я здесь.
— Подойди ближе.
Я наклонилась.
Он взял мою руку. На этот раз его хватка была слабой, но пальцы цеплялись за меня, как утопающий за соломинку.
— Ты прошла крещение, — прошептал он. Его зрачки расширились от наркотика. — Ты солгала прокурору в лицо и даже не моргнула.
— Я защищала семью, — ответила я.
— Ты защищала меня, — поправил он. — Ты стала частью меня, Лена. Теперь ты понимаешь? Нет «тебя» и «меня». Есть «мы». И есть все остальные, кто хочет нас сожрать.
Он поднес мою руку к губам, пачкая её своей кровью, которая осталась на его подбородке.
— Добро пожаловать в ад, королева. Надеюсь, тебе здесь понравится.
Его глаза закрылись. Дыхание выровнялось. Он уснул, провалившись в химическую тьму.
Я выпрямилась.
Посмотрела на свою руку. На ней остался красный след от его губ.
«Добро пожаловать в ад».
Я подошла к зеркалу.
Из него на меня смотрела красивая, дорогая женщина в синем платье. Но в её глазах поселилась тень. Тень, которая больше никогда не исчезнет.
Я знала, что сделала. И я знала, что сделаю это снова, если придется.
Вагнер закончил возиться с капельницей и подошел ко мне.
— Елена Дмитриевна, ему нужен покой. Минимум сутки. Вы… вы тоже выглядите неважно.
— Я в порядке,