— Конечно, не их, —он рассмеялся, доставая пистолет. — Это мой груз. И моя территория. А вы — мусор.
Он выстрелил в ногу одному из них. Кровь брызнула на бетонный пол. Остальные сжались, бормоча молитвы.
— Слушайте сюда, — Азар присел на корточки, глядя в глаза раненому. — Если хоть один волосок упадёт с головы моей жены — я найду вас. Всех. Даже в аду. И тогда вы пожалеете, что родились.
Он выпрямился, вытер пистолет платком.
— Седой, разберитесь. Чтобы завтра ни одного из этих шакалов не было в городе.
Когда они вышли из ангара, солнце уже садилось. Азар достал телефон, набрал номер.
— Доктор? Как она?
— Стабильно. Но ей нужен покой. Минимум две недели постельного режима.
— Понял. — Он сунул телефон в карман, сжал кулаки. — Понял…
Пентхаус. Ночь
Мила лежала в их спальне, укутанная в плед. За окном — огни города, но здесь, в комнате, было тихо. Только её дыхание и шаги Азара по ковру.
— Ты опять не ел, — сказала она, когда он сел рядом.
— Не голоден, — он провёл рукой по её волосам. — Как ты?
— Жива. И вроде бы здорова.
Он хмыкнул, но в глазах мелькнула боль.
— Я не успел. Ты упала, а я… — он запнулся. — Я никогда не чувствовал такого страха, Мила. Даже когда меня стреляли.
Она взяла его руку, прижала к своему животу.
— Он здесь. И ты здесь. Это всё, что нужно.
Азар замер. Потом осторожно положил ладонь на её живот, будто боялся сломать что‑то хрупкое.
— Мой ребёнок, — прошептал он. — Мой. Наш.
— Наш, — повторила она.
Он наклонился, поцеловал её — медленно, нежно, как в первый раз. Его губы скользили по её лицу, шее, плечам, оставляя следы тепла.
— Я люблю тебя, — сказал он, отстраняясь. — Даже если это убивает меня.
— Тогда давай умрём вместе, — ответила она, притягивая его ближе.
Утро следующего дня
Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя на полу золотые полосы. Мила спала, свернувшись калачиком, а Азар сидел рядом, наблюдая за ней.
В его руке — телефон. На экране — карта Швейцарии, бронь в клинике, список охранников.
— Проснулась? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да. — Она потянулась, улыбнулась. — Ты опять не спал?
— Думал. — Он положил телефон на тумбочку. — Мы уезжаем. Через два дня. В Швейцарию. Там ты будешь под защитой.
— Нет, — она села, глядя ему в глаза. — Я останусь здесь. С тобой.
— Мила…мы едем вместе!
Азар закрыл глаза, вдохнул её запах — ваниль и кофе.
— Ты меня с ума сводишь, — прошептал он.
— Знаю. — Она улыбнулась. — Но ты же любишь меня такой.
Он рассмеялся, обнял её, прижимая к себе.
— Люблю. Даже когда ты невыносима.
За окном шумел город, но здесь, в их мире, было тихо. Потому что теперь у них было то, за что стоило бороться.
Эпилог
ГОД СПУСТЯ
Швейцарские Альпы укутаны снегом, как драгоценный камень в бархатной шкатулке. В панорамных окнах особняка — безмятежная белизна, контрастирующая с тёмным деревом мебели и алым пледом на коленях Милы. За стеклом — тишина, нарушаемая лишь редким скрипом снега под лапами пробегающих вдали оленей. Здесь, на высоте двух тысяч метров, мир кажется застывшим во времени. Но Мила знает: за этой идиллией — неусыпная охрана, зашифрованные каналы связи и десятки глаз, следящих за каждым движением.
На руках у неё — спящий младенец. Крошечные пальчики сжимают край одеяла, дыхание ровное, мирное. Мила проводит пальцем по его щеке — такой нежной, что сердце сжимается от страха. Каждый раз, когда она смотрит на сына, внутри вспыхивает паника: «А если я не справлюсь? Если не смогу защитить?»
— Смотришь на него, как на чудо, — раздаётся за спиной голос Азара.
Она не оборачивается. Знает: он стоит в дверях, скрестив руки, с этой своей полуулыбкой — одновременно хищной и ранимой. Его тень на полу похожа на меч, готовый обрушиться на любого, кто осмелится приблизиться.
— Он и есть чудо, — шепчет она. — Наше чудо.
Азар подходит, опускается рядом. Его ладонь ложится на её плечо, тяжёлая, надёжная. От него пахнет кожей, кофе и чем‑то неуловимым — металлом власти, который он носит в себе, как второй скелет.
— Всё ещё думаешь, что это клетка? — спрашивает он, глядя на ребёнка.
Мила улыбается. В этом доме, за этими стенами, под охраной дюжины людей, она всё ещё чувствует себя пленницей. Но теперь клетка не тюрьма, а крепость. Не ограничение, а граница, которую они сами начертили мелом на снегу.
— Это не клетка, — отвечает она. — Это наш мир. И он принадлежит нам.
Азар смеётся — тихо, почти нежно. Звук непривычный, будто он сам удивляется тому, что способен на такое.
— Верно. Весь мир — наш. И никто не посмеет его тронуть.
Он наклоняется, целует сына в макушку, потом её — в губы. Этот поцелуй — не захват, не утверждение власти. Это обещание. «Я здесь. Я защищу. Я не отпущу».
За окном падает снег. Где‑то там, далеко, кипит жизнь: порты, сделки, враги, интриги. В Москве Седой докладывает о зачистке последних ячеек Сокольского; в Дубае юристы переписывают контракты на офшоры; в Стамбуле Тагир, по слухам, скрывается в подвале мечети, боясь высунуть нос. Но здесь, в этом мгновении, есть только они трое.
— Как назовём его? — спрашивает Мила, не отрывая взгляда от сына.
— Тимур, — говорит Азар. — В честь деда. Сильное имя. Для сильного человека.
— А если он не захочет быть сильным?
— Тогда он будет умным. Или хитрым. Или злым. — Азар усмехается. — Главное, чтобы он знал: этот мир — его. И мы не позволим никому это оспорить.
Мила качает головой. Иногда ей кажется, что он не понимает: их сын — не оружие, не наследник империи, а просто ребёнок. Но потом она видит, как он смотрит на малыша — с тем же трепетом, с каким когда‑то сжимал её запястье, прижимая к стене. «Он тоже боится, — думает она. — Боится потерять. Боится, что мир окажется сильнее».
В гостиной звонит телефон. Азар бросает взгляд на аппарат, но не двигается.