Он не такой, каким она рисовала себе его образ. И теперь ей казалось, что это видели все, кроме нее.
— Эй, а он улыбается через напряжение, — говорила Бьянка когда-то на онсэне, стоя возле стойки ресепшена. — Постоянно, всё время.
— Через напряжение? Это как?
— Мне кажется, он — такой человек, который терпит-терпит-терпит, а потом однажды взрывается, — девушка со вздохом проводила глазами шефа. — Он может долго так улыбаться. Что-то говорить, уговаривать, думать. Но потом…
— Ерунда какая, — Селена устало зевнула. — Он никогда ни на кого не срывался, не помню такого.
— Сильного стимула не было, значит, — голос стал чуть тише. — Он латентное чудовище. И сам об этом не подозревает. Он из последних сил держит напряжение, ему нужен срыв.
— Если ты вдруг права, то я правильно решила слиться. Не хватало ещё попасться ему под руку в неподходящий момент.
Нужен был сильный стимул. И сильных стимулов… в последнее время было более чем достаточно, чтобы его увидеть. Ни как фантазию или образ, а как человека. Такого, каким он был. Каким… всегда являлся.
— Твой шеф меня немного пугает, — с неловкой улыбкой говорила Солярия ещё на континенте, иногда встречая сестру с работы. — Он чем-то на нашего отца похож. Только отец улыбается искренне, а у этого как будто… восковая маска.
— Джерт тоже улыбается искренне, — недоумённо парировала Селена. — Ему не плевать на нас, я это точно знаю. Он внимательный. Добрый.
— Ну, может и не плевать, а улыбка всё равно восковая. Присмотрись как-нибудь.
Может она и правда была восковой. Но не потому, что мистер Анселл лицемерил, нет. Он попросту не чувствовал в себе реальных сил и ресурса улыбаться по-настоящему. Если бы он транслировал свое настоящее состояние, то всегда был бы в сухом вежливом отчуждении. Людям бы не нравилось с ним работать. Им бы не нравилось… заключать с ним контракты. Поэтому он быстро надел социальную маску, которую из-за его внешней привлекательности легко было принять за искренность.
— Он такой милый, и такой холодный, как железка, — шептались у него за спиной модели. — Мне страшно у него даже премию попросить… не то что комплимент сделать.
— Ой, мне тоже. Мне тоже страшно. Хотя костюм у него классный…
«Какие странные» — с удивлением думала тогда Селена. «Он же хороший. Он же… не съест».
Может и правда хороший. Но не совсем так, как ожидалось.
Бауэр тяжело вздохнула и сильне накрылась одеялом. Вокруг звенела… гробовая тишина. «Интересно, он зайдёт ещё?» — вертелось в голове. Ведь… зайти было бы в его духе. Но не было слышно ни шагов, ни даже пресловутого шевеления, словно Джерт испарился. Или же… в самом деле лёг спать.
Ей даже хотелось, чтобы он зашёл. Хотя бы просто заглянул. Но время шло, а комната так и оставалась пустой. С одинокой гостьей на такой же одинокой холодной кровати.
Такой же, но немного другой
Как ни странно, она выспалась, хотя далеко не сразу сумела уснуть. На улице привычно лил дождь, хотя местами сквозь облака прорезались слабые солнечные лучи. И там, где они сталкивались с водой, мерцала дрожащая радуга.
Девушка встала. Невольно потянулась, закуталась в халат и высунулась из комнаты.
Пусто. Тихо. Словно квартира мистера Анселла существовала, а вот он сам вчера был призраком. Больным плодом усталого воображения.
— Доброе утро? — неловко позвала мисс Бауэр. — Ты… ты здесь? Джерт?
Ей никто не ответил. Озадаченная гостья тяжело вздохнула и поплелась на кухню.
Круглые настенные часы показывали десять утра. На обеденном столе, окруженным четырьмя деревянными стульями стояло свежее бенто и остывший кофе. Рядом с завтраком лежала наспех написанная записка: «Доброе утро, мне необходимо отъехать в город, по делам. Твой завтрак, в холодильнике есть ещё еда, если захочешь. Щетку оставил тебе в ванной. Вернусь как только смогу. Если захочешь отойти — второй ключ у входа на тумбе, замкни, пожалуйста, дверь перед уходом. Я на связи».
Уголки губ с грустью поплыли вниз. Почему-то Селена ощущала грусть от этой записки, лёгкое отчуждение. На ватных ногах она поплелась в душ, где даже не чувствовала холод воды. Не чувствовала… жжение мяты зубной пасты.
Однако позавтракать потом, всё же, села, слушая одинокие тики настенных часов.
«После того случая в полиции у него, наверно, много работы…» — размышляла она, пока жевала маринованную морковь. У неё, вроде бы, тоже много дел. Но на самом деле идти домой было по-прежнему страшно. Страшно увидеть, что там теперь есть. Или что… от него осталось.
Когда с едой было покончено, мисс Бауэр ополоснула за собой посуду. Но вместо того, чтобы одеться и пойти по делам, замерла возле закрытой двери комнаты своего шефа. «Тебя туда не звали» — думала девушка, переминаясь с ноги на ногу. Действительно не звали. Но руки, буквально, горели от желания нажать на серебристую металлическую ручку и заглянуть внутрь.
Там гулял одинокий сквозняк. Стены покрывали тёмно-серые обои в аскетичный ромбовидный рисунок, по левую сторону стоял аскетичный платяной шкаф из светлого дерева. По левую — огромная кровать с таким же светлым изголовьем, а напротив неё — большой телевизор на низкой тумбе. На берёзовом полу лежал светло-серый ворсистый коврик. У окна от ветра качались тёмно-красные шторы, а рядом с ними — прозрачные гардины.
Здесь им пахло. Здесь… было нечто похожее на отпечаток его души, хотя в других местах квартиры такого флёра не наблюдалось. Вроде бы, ничего особенного, но складывалось такое впечатление.
Селена напряглась, когда увидела возле шкафа собранный чемодан. Потом медленно подошла к кровати и опустила глаза на светлую прикроватную тумбу.
Под бра с маленьким белым торшером лежала куча ярких заламинированных снимков. Девушка обескураженно вскинула брови и взяла один из них, узнавая на этих снимках себя с недавней фотосессии. Судя по отпечаткам пальцев, эти кадры брали в руки очень часто. Возможно даже… чересчур часто.
— Я знала, — пробормотала она и грустно улыбнулась. — Я так и знала. Ты обманщик.
Только почему-то Бауэр не злилась. Совсем, не было даже тени раздражения. Она осторожно вернула снимки на тумбу и также осторожно вышла из комнаты. Их… девушка даже ожидала увидеть.
А вот чемодан — нет.
Идти в одиночку смотреть, что там с её домом не было сил. Но сидеть одной