– Профессор Харлинг! – прорычала я. – По-вашему, это лучшее место для разговора?
Виктор стоял у окна, по-прежнему запертого, и я даже не сомневалась, что каким-то чудом он проник сюда именно через него. И даже второй этаж не смутил.
– Лучше, чем спальня молодой девушки, – отозвался он. – Иначе бы пришлось потом на вас жениться.
– Не вижу большой разницы, – прорычала я, глубже сползая в холодную воду.
Он ничего не ответил, лишь посмотрел с глухой тоской и отошел к противоположной стене, где облокотился на комод у умывальника.
– Магия, – напомнил он. – Я бы мог попробовать подогреть воду сам, но боюсь, стоит мне дотронуться до лохани – и тебя убьет неконтролируемым разрядом. Так что попробуй сама, как я уже понял, ты неплохо управляешься с силами.
Черт!
А ведь он был прав!
Почему я сама не додумалась, что могу попробовать нагреть воду!
Прикрыла глаза, сосредоточилась. Силы послушно отозвалась, вновь ощущаясь крыльями за моей спиной.
Я же представила себе огромную спичку, которую поднесли под дно лохани – и которая теперь нагревала воду до комфортной температуры.
Теплело.
Я распахнула глаза, вновь встречаясь взглядом с Харлингом, который продолжал стоять у стены и будто бы скучал.
– Так и будем молчать? – поинтересовалась я. – Если да, то дверь справа, окно слева. Выбирайте, куда уходить, сами.
– Ты нашла письма? – без предисловий спросил он.
Я кивнула.
– Осуждаешь? – задал он новый вопрос.
И я вновь кивнула.
– А вы ожидали другой реакции? Похвалить вас за то, что пудрили голову девчонке? Притворялись другим?
– Ты не понимаешь. – Виктор отвернулся к окну.
– Попробуйте объяснить. Как вообще так вышло, что письмо Эммы оказалось у вас?
Виктор говорил и смотрел в окно, словно за ним разворачивались самые увлекательные сцены из его жизни.
– Мы с Седвигом попали на остров Таль в один год. Разница только в том, что он был переселенцем из твоего мира, а я – дворянином из этого. Родился в знатной семье, умер там же. Попал в ваш мир и лишился всего – друзей, семьи, карьеры, невесты…
– Почему? – не поняла я.
Виктор поднял правую руку, расправил пятерню в перчатке, покрутил ее перед собой и вновь спрятал за спину.
– Я не могу никого коснуться, не убив или не причинив боль. Для семьи я стал бесполезен, у меня не будет семьи и детей, как наследник я никчемен. Вдобавок дар был признан опасным – мне запретили покидать остров Таль на неизвестный срок. Но первое время я все еще не терял надежды – встречал каждый почтовый корабль и ждал письма из дома или от друзей. Первое время мать писала каждый месяц, а после перестала. Возможно, запретил отец.
– В вашем мире есть явные проблемы с родственными узами, – прервала его я.
– В каждом мире они есть, – равнодушно отозвался Виктор. – Седвиг же никогда не ждал никаких писем. Он просто учился, мы никогда не общались с ним, разве что обменивались парой фраз по учебе. Но однажды, когда корабль прибыл, капитан передал мне единственное письмо, которое было на том рейсе. Сказал, что его нужно доставить в академию, и раз уж я подвернулся под руку, то почему бы почтальоном не быть мне? С удивлением я прочел на конверте имя Седвига. И весь путь от побережья до корпуса я шел и боролся с собой.
– Вы вскрыли конверт и прочли, – догадалась я.
– Не горжусь собой. Но я поддался искушению. Тогда мне казалось, что если внутри окажется что-то важное, то я просто передам письмо Седвигу и скажу, что конверт уже был вскрыт. Но внутри оказалась весточка из его дома. Сестра Эмма интересовалась, как дела у брата, как учеба, какие-то совершенно невинные вопросы, ребячество.
Я скрипнула зубами, потому что мне легко было поставить себя на место Эммы, которая писала то письмо. Интересно, сколько ей исполнилось, когда она отправила первое послание? Лет двенадцать? Или около того.
– И вы ввязались в эту переписку. Письмо за письмом, погрязли в этом вранье… Это ведь так легко: любые нестыковки списать на то, что Седвиг переселенец и многого не знает о вашем мире. А Эмма была почти ребенком!
– Эмма была несчастным ребенком, – поправил меня Виктор. – Одинокой в этом доме, такой же одинокой, как я на острове. У нас нашлись одинаковые темы бесед, мы обсуждали одни и те же книги, музыку, истории. Седвиг не смог бы этого понять, даже попади ему в руки те письма.
– Откуда вам знать? – возмутилась я, невольно привставая из-за воды и тут же ныряя обратно.
– Потому что Седвига интересовали только микробы, болезни, лекарства, развитие иммунитета – он очень быстро определился с тем, кем ему быть в новом мире. Дар лекаря проявился почти сразу. При этом Седвиг ничего не знал ни о сказках, на которых выросла Эмма, ни о шутках, ни о моде, ни об искусстве. Им попросту не о чем было общаться. Хотя у Эммы обнаружился пытливый ум. Она интересовалась переселенцами, но ее родители не одобряли этих увлечений, поэтому Эмме была уготована такая же судьба, как и любой другой дочери видных дворян. Хороший брак, дети… я знал, что когда-нибудь это наваждение подойдет к концу. Поэтому, когда она написала, что скоро выходит замуж, то принял решение – прекратить.
Я нервно усмехнулась.
– Вы идиот? – искренне поинтересовалась я. – Если Эмма была хоть чуточку похожа на меня, то после такого ответа, который получила от вас, она точно не пожелала бы мириться с происходящим. Она решила бороться так, как умела. Или не умела! Вскочила на лошадь и пыталась бежать! И к чему это привело? Не отводите взгляда, Виктор!
– Я не мог ничего сделать. Думаешь, не пытался? – ответил он, и по зеркалу рядом пошла трещина. – Я не мог покинуть остров, оттуда невозможно сбежать, пока нет разрешения от магистра. Я не мог открыть портал для Эммы: все живое, что оказывается в моих порталах, обращается в пепел. Если ты подскажешь мне, что я мог сделать, то жду.
Но я молчала.
Виктор мог не читать то письмо много лет назад. Мог не отвечать на него. В конце концов, возможно, он мог бы сказать Эмме всю правду об обмане – и тогда, разочаровавшись в собеседнике, она сама бы отказалась от дурацкой идеи побега, приведшей к смерти.
Теперь же мы имели то, что имели.
– Ее смерть на моей совести, – как итог, тихо произнес он.
– Получается, моя жизнь тоже, – ответила я. – И вы никогда не видели