На это Ирина ничего не ответила — то ли не хотела отвечать, то ли не знала, что сказать.
— Молчите… — укоризненно произнес Гуров. — Что ж, можете молчать. Ваше право… А только знайте: как только вы отдали бы ему паспорт, он бы от вас избавился. Он бы вас убил. Он уже убил одну такую… Двум другим повезло, они остались живы. Не думаю, что вам тоже повезло бы. Посудите сами — для чего вы ему были нужны? Только для того, чтобы добыть фальшивый паспорт. А дальше… Вы для него — опасный свидетель. Вы одна знали то имя, под которым он намеревался скрываться. Не стало бы вас — не стало бы главного свидетеля. Вот такой, стало быть, расклад. А вы, наверно, рассчитывали пошиковать на те деньги, которые он вам посулил? Ведь посулил же? Вот-вот…
Ирина коротко взглянула на Гурова и отвернулась.
— Ладно, — вздохнул Гуров. — Давайте говорить о деле. Я буду задавать вам вопросы, а вы — на них отвечать. Подробно, честно, ничего не утаивая. Это в ваших же интересах…
Они проговорили почти два часа. Гуров был сыщиком дотошным и въедливым, он всегда стремился все выяснить вплоть до самых мелочей. Он спрашивал, Ирина отвечала, и все это время Гурова мучил вопрос — для чего она все это сделала? Для чего сама себе натворила неописуемых бед? Собственно, вопрос был шире, потому что точно таких же бед натворила для себя и Людмила, поплатившаяся за это жизнью, и Анжела, и только поэтессе Инне чудом удалось миновать беды. Четыре женщины! И это уже нельзя было считать отдельными случаями или роковым стечением обстоятельств. Это была система! Стало быть, вопрос «зачем» мог быть адресован всем четырем женщинам.
Но не было у Гурова ответа на этот вопрос. Ирина ничего ему на этот вопрос не ответила, да и все прочие женщины, которые так или иначе имели дело с Космонавтом, тоже, пожалуй, не ответили бы. А своим собственным — мужским и прямолинейным — умом Гуров ответ на этот вопрос постичь не мог. Не дано, наверно, мужскому уму во всей полноте и во всех тонкостях постигнуть извивы женской души…
Эпилог
— Отбой тревоги, — сказал Гуров Крячко по телефону. — Похлопочи, чтобы со всех адресов сняли наблюдение. Уже не нужно…
— Поймал, стало быть, бегунка? — спросил Крячко. — Что ж, поздравляю.
— Не с чем меня поздравлять…
— Что так?
— Пока мы его здесь ловили, он успел наделать немало бед. Два убийства, ограбление… Вдобавок утянул за собой двух легкомысленных дамочек — продавщицу ювелирного магазина и работницу паспортного отдела. Такие вот дела…
— Ловкий, однако, парень!
— Да, ловкий… Представь, он меня узнал. Опять, говорит, ты явился по мою душу? Во второй раз? В третий раз, говорит, буду умнее.
— А ты, значит, ему в ответ что-то вроде того, что не будет у нас третьего раза, потому что отбегался ты, парень? Все правильно?
— И как ты только догадался? — хмыкнул Гуров.
— А знаю я тебя! Когда думаешь возвращаться?
— Вот сделаю еще одно дело — и вернусь.
— Ну, тогда до встречи.
Да, Гурову нужно было сделать еще одно дело. В принципе, оно было необязательным, но отчего-то часто бывает так, что необязательные дела гораздо важнее дел обязательных. Гуров хотел еще раз повидаться с лагерным оперуполномоченным Егором Гладких. Для чего? Просто — повидаться. Не официальным образом, а чисто по-человечески. Рассказать, как он ловил Космонавта, пожать Егору руку, сказать несколько добрых, ободряющих слов — не кручинься, мол, Егор, все миновало, и все у тебя будет хорошо, все будет по-прежнему. Отработаешь положенный срок, уйдешь на пенсию… В общем, держи нос выше и хвост морковкой. Потому что правильный ты мужик. А та инструкция, которую ты нарушил, — так и что же с того, что ты ее нарушил? На то они и инструкции, чтобы их нарушать. Человеческая совесть куда как шире любой инструкции, а потому ее в разные формуляры и циркуляры не впихнешь. А если у тебя все же случатся какие-то неполадки и недоразумения, то звони мне немедленно, без всяких церемоний. Чем смогу — помогу.
Вот так он Егору Гладких и скажет. И, может быть, что-то еще и добавит. Они посидят, поговорят о житье-бытье, может быть, выпьют по стопке-другой… И только после этого Гуров отбудет в Москву со спокойной душой.
…На этот раз Гуров добирался до далекой колонии по реке, на попутном катере. Красивая была река, впечатляющая, такая широкая, что если, допустим, плыть прямо посредине, то ни правого, ни левого берегов почти не видно. Кажется, впервые Лев Иванович Гуров плыл по такой реке…