«Уважаемый Юрий Владимирович! Поздравляем с заслуженным повышением, но позволим себе указать вам на весьма серьезную проблему. Чрезвычайная ситуация, сложившаяся у американцев на 'Три-Майл-Айленд», может создаться и в СССР, а последствия выйдут не менее губительными.
Взрыв реактора должен произойти ровно через семь лет на Чернобыльской АЭС, после чего господствующие ветра рассеют радионуклиды от Брянской и Орловской областей до Белоруссии, и дальше…'
Достав свой «черновик», я старательно переписал рекомендации, лист за листом, чаще всего не разумея сути, но профессионалам она будет ясна.
«…Добавить в топливо эрбий для более равномерного выгорания и увеличить оперативный запас реактивности для реакторов типа РБМК. Категорически запретить отключение защиты в ходе проведения экспериментов на загруженных реакторах!»
Ну, это даже мне понятно…
«…Основные причины, приведшие к аварии на ЧАЭС, в пресловутом „план любой ценой“ — раз, убежденности в абсолютной безопасности реакторов — два, отсутствии реальной структуры надзора за безопасностью (в организационно-бюрократическом смысле слова „структура“) — три, и четыре — недостаточном понимании работы РБМК в разных режимах даже у самих конструкторов (не было опытного образца реактора вообще, первый же РБМК строился сразу как промышленный, а его никто не даст ученым для исследований)…»
Я размял пальцы. Вроде не слишком жестко у меня выходит, без обид, но по делу. Sapientisat, как говорится… А слухи, распускавшиеся после «Чернобыля» — про банду идиотов-камикадзе, жавших кнопки то ли наобум, то ли с диверсионными целями — были просто «дымовой завесой». Ею ловко прикрыли системные причины аварии, потому как говорить о них вслух было бы «политически неверно».
В официальной версии, в перечне «неверных действий персонала», часть — просто вранье, часть была запрещена уже после аварии (а на апрель 1986 года такие действия регламентом разрешались!), часть отношения к аварии не имела вовсе, хотя и была нарушением…
Я задумался, поглядывая на часы. Успеваю.
Остался последний, четвертый пункт. Реализуемость. В целом, думаю, понятно… Грозное требование «чтобы все отступления от нормативных параметров пересылались на смартфон директора, а тот мог по скайпу обругать дежурную смену» звучит красиво и правильно, но сейчас, в вяло текущем семьдесят девятом, нереализуемо…
Ладно. Начну с ОЗР…
'…Коснемся момента с оперативным запасом реактивности. На ЧАЭС в 1986 году расчет ОЗР делался отдельным счетным устройством, и процедура расчета занимала 15–20 минут (при этом сбои и неполадки наблюдались вполне регулярно; в регламенте была оговорка о возможности работы при неисправности системы централизованного контроля «СКАЛА», но не более 8 часов). После аварии добились более оперативного расчета, но возможно ли это на современных ЭВМ? Расчет оперативного запаса реактивности — задача отнюдь не такая тривиальная, как кажется, поскольку на ОЗР влияет не только геометрия самих стержней, но и плотность потока нейтронов в каждой точке активной зоны.
Вторая особенность — время реализации. В частности, с тем же эрбием — необходимо время сначала на проверку на лабораторных образцах, потом на отработку технологии производства, затем на перевод производства на топливо с эрбием, на производство новых ТВЭЛов в достаточном количестве, чтобы заменять их на работающих АЭС… Потребуется пара лет, как минимум.
Третий момент — экономический. Для проведения работ, требующих остановки АЭС, надо заранее предусмотреть на этот же период ремонт и модернизацию каких-либо энергоемких производств, чтобы не возникло заметной нехватки электроэнергии, а значит продукцию этих производств необходимо либо запасти заранее, либо выделить средства для закупки аналогов за рубежом…'
Уже заканчивая письмо, я вздрогнул, услышав лязганье замка. Гулко дрогнула дверь, и по коридору разнеслись девичьи голоса.
Ругаясь шепотом, я живо собрал бумаги и запихал их в портфель. Содрал перчатки и сунул туда же.
«Напугать, что ли?» — подумал мстительно и, крадучись, вышел в коридор.
Перед зеркалом прихорашивалось двое красоток — Маринка Пухначёва и Тома Гессау-Эберляйн. Обе в тоненьких свитерках и коротких юбках, вот только, к сожалению, дефилировать голоногими было явно не по погоде, и девчонки натянули «обтягушечки» — то ли теплые колготы, то ли прообраз леггинсов — да еще и заправили их в войлочные сапожки с вышивкой…
— Ага! — сказал я очень страшным голосом.
Марина взвизгнула, роняя пальто, а Томочка застыла, резко повернув голову — грива темных волос метнулась пружинисто и качнулась обратно. Широко раскрытые глаза глянули без испуга, но смятенно, с опаской и готовностью, и тут же просияли неземным светом.
— Андрюша!
Девушка бросилась ко мне, прижалась радостно, а Марина, краснея, наклонилась за пальто, и смущенно выговорила, разгибаясь:
— Напуга-ал!
— То-то! — фыркнул я, легонько притискивая Тому за плечи. — Будете знать, как гулять одним!
— Мы не гуляем! — возмутилась Пухначёва. — Мы по делу! Да, Том?
— Ага! — охотно подтвердила Мелкая. И она не подняла на меня глаза, как бывало раньше, а просто повернула голову — мы с ней сравнялись в росте.
— Там почты много пришло, — деловито излагала Марина, закидывая косу за спину и поправляя челку. — Из других клубов, тоже, как наш. Целый мешок писем! Даже из Керчи было… Надо же ответить!
— Всё с вами ясно… А Сёма где?
— А мы с ним поругались! — беззаботно ответила Пухначёва.
— Серьёзно? — огорчилась фройляйн, немножко теснее прижимаясь ко мне.
— А! — легкомысленно отмахнулась Марина. — Завтра помиримся!
— Вот видишь, Том, — заговорил я наставительно, — какими жестокими бывают девушки! А бедный Сёма страдает…
— Ничего! — рассмеялась бессердечная Пухначёва. — Ему полезно!
Напевая, она удалилась в общую комнату, а Тома, проводив ее глазами, снова уставилась на меня, чуть отстраняясь.
— Ты только вернулся, да? С самой Кубы?
— Вчера прилетел. — Я мягко улыбнулся. — А ты откуда знаешь про «саму Кубу»?
— А к нам Светлана Витальевна заглядывала,