Вице-консул растерянно заморгала.
— И… — выдавила она. — Что мне делать?
— Звони, — кратко ответствовал Фостер, пыхая трубкой. — Договаривайся. Встречайся. А я обработаю Вудроффа…
Вторник, 8 мая. Утро
Новгородская область, деревня Цемена
Сухо отгремел салют, расходясь стихающим эхом, и безусые солдаты в чистеньких парадках закинули автоматы «на плечо».
Сощурившись, я оглядел плоскую вершину невысокого холма, занятую под воинское кладбище. В низинках до сих пор топко, а здесь даже слякотная глина подсохла, схватилась корочкой, и вольно гуляет ветер.
Хорошее место, как бы отрешенное от земного. И не печаль ложится на душу, а тихий свет…
Я неслышно вздохнул. Минута молчания затягивалась, но никто никого не торопил.
По одну сторону обширной братской могилы выстроился наш отряд, по другую скучились деревенские и гости из райцентра.
Кто-то из фронтовиков склонял голову, строго хмурясь, а сердобольная старушка, морща сухонькое личико, обтянутое черным платком, глядела куда-то вдаль, поверх темнеющего ельника, и ее впалый, сурово сжатый рот мягчел в застенчивой улыбке.
Я опустил взгляд.
Гробы, обтянутые алой тканью, лежали ровным штабелем, как в последнем строю. Правда, меня не угнетали тоскливые похоронные думы, наоборот, я находил в печальном ритуале некое душевное успокоение — нашим павшим возданы заслуженные почести, герои обрели покой…
Сама весна развеивала горечь — теплыми волнами колыхался лучезарный воздух, и небесная синь струилась меж голых ветвей.
Кряжистые деревья стояли, как в почетном карауле, с краю погоста. Летом здесь шелестит листва и качается зыбкая тень, набегая на скромные памятники. Зимой звенит морозная тишина, кривые ветки черной прорисью заштриховывают пасмурную высь, а осенью слетают наискосок желтые листья, шурша, как старая бумага — из такой вырезают цветы для венков…
Ветераны поглядели на серьезного, немного даже торжественного дядю Вадима в темном костюме, но без обязательной шляпы — слабые дуновенья игриво задирали поседелый чуб, смазывая впечатление солидности.
Дождались кивка высокого гостя — и заширкали лопаты. Рассыпчато опадал песок, а глинистые комья выбивали из гробовых досок короткие, тупые гулы.
Вскоре звуки заглохли — весь выбранный грунт вернулся обратно, и теперь лопаты, скрипя, шлепая да шурша, трамбовали рыхлую насыпь, придавая ей форму сильно усеченной пирамиды.
К следующей весне земля осядет, и можно будет ставить памятник — скромную безымянную стелу… А нашему клубу надо хорошенько постараться, и выяснить хотя бы несколько имён тех, кто отдал свои жизни за вот это мирное, невинно голубеющее небо. Я машинально кивнул своим мыслям.
— Как-то всё… — задумчиво протянул Резник, словно подыскивая нужное слово.
— Как? — Маринкины глаза потемнели.
Не глядя на нее, Сёма вытолкнул:
— … Правильно!
Пухначёва улыбнулась ласково, и погладила его по плечу.
«Тоже правильно…», — подумал я, испытывая знакомое ощущение неполноты бытия, малоприятный сбой мировой гармонии. И тут же уловил присутствие Томы.
Она была рядом, близко, но стеснялась даже прикоснуться ко мне, боясь, в трогательной чуткости своей, хоть как-то нарушить щемящий момент погребения. Я сам взял девушку за руку.
Наши пальцы переплелись, возвращая миру законченность, а Томино личико просветлело.
«Созвучье полное…»
Перехватив одобрительный взгляд Кузи, я поймал себя на том, что губы мои готовы были изогнуться в умиленной улыбке, и обеспокоился.
«Э, э! Уж не влюбился ли ты, дружочек? — зажужжали мысли вспугнутыми пчелами. — Только этого еще не хватало…»
На минутку мне стало неуютно и тягостно. Было такое ощущение, что весь мой внутренний мирок, взлелеянный и устоявшийся, утратил скрепы — и перестраивается на ходу, складываясь в иную конфигурацию, выгораживая место — много места, целое пространство! — для Неё, Той Самой, Единственной.
«А что, собственно, изменилось? — трезво подумал я. — Разве вчера Тома услышала от тебя неправду? Да ты разве что в любви ей не признался! Впрочем, Мелкой и сказанного хватило для счастья. Просто копошится в тебе, недовольничает мужское эго… Верно? Ведь, получается, что не ты выбрал себе идеальную подругу, а подруга выбрала тебя! Давно выбрала, еще в ипостаси Гадкого Утенка… Это, что ли, вгоняет тебя в минор? Или что? Ах, ты не хочешь брать на себя ответственность за прелестное дитя…»
Я покосился на Тому, облизав ее взглядом от коленок до ушек.
«Ага, дитя… Такое дитё кому угодно голову вскружит! Медитеранская красотка, типа Моники Белуччи. Да куда той Монике… А потрясающую Томину чистоту в чем выразить и оценить? А то, как она послушна, и с радостью исполнит любое твое желание? Правда, Тома вознесла тебя на о-очень высокий пьедестал, и надо всегда соответствовать „неземному“ уровню…»
Мне сразу вспомнилось, как фройляйн Гессау-Эберлейн делилась, давно уже, своим самым первым впечатлением от встречи с Дюшей Соколовым. Она говорила смущенно, теребя пионерский галстук, то и дело опуская глаза, словно стыдясь темного пламени, что разгоралось в блеске взгляда: «Ты… Ты был такой… Такой неземной! Как ангел!»
Я нахмурился, обрывая приятные воспоминания, так ничего и не решив, даже не поняв толком. Хотя кто в личной жизни руководствуется доводами разума? Это женятся, бывает, по расчету, а любят просто так…
Неожиданно Томины пальцы испуганно выскользнули из моих, и до меня донесся сбивчивый женский голос:
— Андрей… Можно вас?
Обернувшись, я увидел молодую женщину, скорее даже девушку, одетую непривычно нарядно — и с микрофоном в руке. Неподалеку мялся бородатый верзила в джинсовом костюме, с громоздкой телекамерой на плече. И сюда добрались!
«Тихо, Дюша, тихо… — унял я приток раздражения. — Соответствуй!»
— Меня зовут Анастасия, я корреспондент Центрального телевидения, и… — затараторила москвичка, свободной рукой опасливо касаясь волос рыжего отлива — как бы ветер не растрепал прическу. — Ну, пока вы были на раскопе, мы с Димой сняли лагерь. Потом запечатлели сами раскопки, и… и тоже без командира отряда. Но у меня задание — именно у вас взять… Ну, не то чтобы интервью… Скорее комментарий. Как вы? Готовы?
— Всегда готов! — усмехнулся я. — А братскую могилу вы сняли?
— Да… — вытолкнула Анастасия. — Это так ужасно…
— Нет, Настя, — твердо сказал я. — Это не ужасно. Это правильно!
Резник даже подрос малость от моих слов, а Тома гордо улыбнулась. Заметив, что