Есть не хочется, только пить, и я таки использую дар, чтобы дотянуться до воды в смятом, похороненном под завалами металлическом баке. Зову воду сюда, заставляю ее очиститься от мусора и пыли, и мы пьем.
С обратным процессом сложности. Если я еще могу уползти в уголок, то у Его величества никаких возможностей решить проблему, не теряя достоинства. Терпит как может.
И это мы с императором еще не ранены, в отличие от отца Николая! Я регулярно его проверяю и пять раз останавливаю кровь, потому что раны снова открылись. В какой-то момент мне кажется, что еще чуть-чуть — и мы обзаведемся трупом, но нет, обходится.
С помощью морзянки с нами больше не связываются. Да и смысл перестукиваться друг с другом по часу, завалы разбирать надо! Мы договариваемся сообщить, если император почувствует, что больше не в состоянии держать потолок, или если кто-то из нас умрет — и не раньше. Ну, в крайнем случае, если мне приспичит рожать, но тут, кажется, все пока в порядке.
Так или иначе, время идет, и в какой-то момент я замечаю, что вокруг стало светлее, появился приток свежего воздуха, а голоса, стук и скрежет слышны все отчетливее.
— Держитесь рядом, княгиня, — командует Алексей Второй. — Сейчас будет опасный момент. Пары неверных движений со стороны спасателей достаточно, чтобы нас засыпало. Отец Николай? Вы там? Вы слышите?
Священник, кажется, опять потерял сознание, и мы решаем его не тормошить. А я подбираюсь ближе к Алексею Второму, сажусь у его ног, и, ежась, жду развития событий.
А потом нас вытаскивают.
Это происходит… быстро.
Раз — и в груде разбитого камня рядом появляется тоннель.
Два — и по нему спускается щуплый молодой человек в форме.
Три — он становится рядом с императором, подныривает, упирает руки в плиту, которую держал Алексей Второй, и чуть-чуть приподнимает ее, принимая на себя вес. Крякает от напряжения, но не отпускает.
Его величество сползает вниз, силы оставляют его. Подставляю плечо, и мы вдвоем отползаем, пока молодой маг держит плиту. Потом — еще чьи-то руки, и надо лезть по тоннелю через завалы, и наконец — воздух, свет прожекторов, толпы людей на фоне развалин храма, очертания ночного Кремля вдалеке и руки Степанова, бережно обнимающие меня, вместо холодного камня.
— Оленька! — светлость едва стоит на ногах от усталости, но прозрачные глаза сияют счастьем и облегчением.
Так здорово вцепиться в него, ткнуться носом в плечо, ощутить, как он успокаивающе гладит мои волосы забинтованным пальцами, как шепчет, что боялся за меня, ужасно боялся!
Пару секунд, и светлость отпускает, уступает место врачам. Меня куда-то сажают, осматривают, дают питье и, кажется, какое-то лекарство, расспрашивают, меряют пульс, давление и еще какую-то ерунду. И все рассказывают, как невероятно повезло из-за того, что там, под завалами, оказалось достаточно места, мне ничего не передавило и я могла двигаться! Поэтому у меня всего лишь ушибы, царапины, переутомление и, возможно, легкое обезвоживание. Пара дней в стационаре и…
Не надо больницы! Дайте мне светлость! Я обниму его и сразу станет легче! А потом лечь в постель и поспать! А к врачам лучше отправить его величество и отца Николая! Это им нужна помощь, а я из нашей подвальной компании отделалась легче всех!
— Точно не нужно, Оленька? — уточняет Степанов, снова появляясь за спинами врачей, уже спокойный и собранный. — Может, насчет беременности?
— Вот это сейчас точно лишнее! Не надо пока лезть к моему ребенку, пусть спокойно сидит… где сидит! Схожу на днях. Лучше вы пока расскажите, что тут было. Как вы там? На вас же ничего не упало? Я очень волновалась!
Светлость мягко улыбается в ответ. Рассказывает, что спасательные работы заняли весь день и почти всю ночь, и, конечно, он все время был тут. Пользы от него, мага льда и электричества, было мало, разве что разбирать камни руками. Вот этим он и занимался. А еще немного успокаивал Илеану, которая примчалась сразу же, как узнала о случившемся. Всех остальных она сразу послала подальше, а Степанова не могла — из-за меня. Вот и пришлось ей пятнадцать часов выслушивать его раздражающие слова утешения, а ему — ее обещания основать монастырь. Возможно, совмещенный с могильником для наших врагов.
— Обратите внимание, Оленька, что пока официальная версия взрыва — это происки Гитлера, — серьезно говорит Степанов, и я киваю.
Обсудить подробнее не получается — народу вокруг слишком много. Ничего, у нас еще будет время поговорить.
А пока надо отбиться от медиков, не обнаруживших ничего серьезного и желающих положить меня в больницу просто на всякий случай! Потому что я знаю, что там будут новые осмотры, анализы и прочее добро, так что отдохнуть получится не скоро. Из всех аргументов лучше всего срабатывает тот, что сейчас война, и я не хочу занимать койко-места, которые могут понадобиться солдатам, и меня отпускают.
Степанов подхватывает меня под руку, мягко смеется: стоило ли так возмущаться, когда меня шатает от усталости. И добавляет, что идти недолго, главное, выйти с территории Кремля, а там нас встретят и довезут.
— Молчали бы, Михаил Александрович, — я беру его ладонь, мягко глажу пальцы поверх пыльных бинтов. — Вы сами-то хоть немного поспали?
— Нет, Оленька, не сложилось. Но это ничего. Главное, что вы в порядке, и Его величество тоже. Кстати, вы тоже слышите эту очаровательную семейную сцену с рыданиями?
Я даже чуть-чуть сбиваюсь с шага, прислушиваясь к срывающемуся голосу Илеаны Румынской:
— Начерта!.. Начерта ты туда пошел!..
— Ребенка крестить, — вяло объясняется Его величество, и это звучит даже как-то мило.
Почти так же мило, как и то, что у них с Илеаной есть свой шифр на случай форс-мажора! Надо бы нам со Степановым тоже что-нибудь подобное завести. Но потом. Сейчас я больше всего на свете хочу оказаться дома. В ванной. А потом в постели.
Мы покидаем территорию Кремля. Светлость ненадолго исчезает, чтобы найти машину, потом появляется. В дороге я засыпаю, прислонившись головой к плечу светлости, просыпаюсь уже у дома. Дальше — теплая ванна, усталая улыбка Степанова, помогающего мне раздеться, кружка с теплым сладким чаем на бортике ванны, махровое полотенце, светлость бережно расчесывает мне волосы, а я отчаянно борюсь со сном. Потом наконец-то можно лечь, и я опускаю голову на подушку, проваливаясь в