— Совсем никому, Вячеслав Михайлович? — тонко улыбается Степанов.
Скрябин смеется и чуть-чуть понижает голос, хотя в таком шуме, что царит в пивном баре, мы и друг друга-то еле слышим:
— Рассказывают — неофициально, разумеется — что Канарис вел очень подробные дневники. После его смерти всплыла часть записей, но основное пропало.
— Каким образом всплыло? — Степанов чуть подается вперед, в его прозрачных глазах сверкают отблески света от электрических ламп.
Но Скрябин, увы, не знает интересующих его подробностей. Все, что ему известно — ворох слухов. Якобы, дневники брали копировать (!) некоторые сотрудники абвера, вот у них все и нашли. Что для меня, например, звучит странно. Так или иначе, абвер трясет, все лихорадочно ищут дневник, а поиски лазающей по окнам блондинки в шали отошли даже не на второй, а на третий план.
— Очаровательно, — комментирует светлость. — Может, адмирал Канарис планировал использовать свои записи как предмет шантажа?
Вот это точно странно, потому что, если в дневниках написано про заговоры, шантажировать этим проще как раз-таки самого Канариса.
Разговор про маленького адмирала заканчивается на мысли, что со стороны мы, очевидно, еще не в состоянии оценить всю интригу. И нам бы лучше туда не лезть.
Потом мы беседуем на отвлеченные темы, и наконец, уже почти под закрытие, Скрябин собирается уходить. Пожимает руку светлости, улыбается мне и говорит, что был рад знакомству. Я даже чем-то напомнила его супругу, Полину Семеновну. Она сама все мечтает приехать к нему в Мюнхен…
— Тащить еврейку в Германию перед войной⁈
— Тише, Оленька, — светлость опускает руку мне на плечо. — Вы так перепугаете всю общественность.
Ну вот какая общественность в пивной? К тому же мы сидим в самом углу. Вокруг нас уже почти все разошлись, и только официанты лениво убирают со столов. Хотя Степанов, конечно, прав. Мало ли кто тут знает русский.
— Мы оба понимаем, чем это грозит. Полина не будет так рисковать, конечно, — Скрябин ненадолго мрачнеет, но потом снова улыбается. — Рад был с вами увидеться.
Он рассчитывается, надевает пальто и уходит. Нам со светлостью тоже бы собираться, но до закрытия еще минут сорок, и получается так, что мы доедаем, что там осталось на столе, и лениво беседуем, обсуждая чужих жен с еврейскими корнями.
— Ладно, Оленька, пойдемте, — наконец говорит Степанов. — Смотрите, в нашем углу мы уже одни, если не считать того гражданина, который застрял в уборной. Очевидно, чтобы составить этому заведению, как вы выражаетесь, антирекламу.
Мы рассчитываемся за последнее, что нам принесли — какой-то неизвестный мне десерт — и собираемся. Надевая пальто, я все думаю, что же меня настораживало в словах Степанова. Вспоминаю: рядом с нами действительно сидел немец лет сорока на вид. Съел скромный ужин, вышел в уборную и не вернулся. Или вернулся? Раз светлость говорит, что нет, значит нет. И это почему-то царапает.
В памяти мелькает что-то почти забытое. Пивной зал «Бюргербройкеллер», где когда-то начался Пивной путч, сорокалетний немец, который уходит в туалет после ужина и пропадает. Нет, в школе мы это не учили. Просто еще в старой жизни я посмотрела документалку про покушения на Адольфа Гитлера. Кто же знал, что это может пригодиться?
— Михаил Александрович, нам, кажется, рано уезжать, — я осторожно касаюсь руки Степанова, скольжу пальцами от запястья к локтю поверх пальто.
Светлость оборачивается с вопросом в глазах.
— Да, Оленька?
— Боюсь, вам не очень понравится этот план…
Глава 4.1
Немца, пропавшего в туалете, зовут Иоганн Георг Эльзер. Это один из малоизвестных немецких антифашистов, пытавшихся избавить собственную страну от Адольфа Гитлера. В обычной жизни Эльзер был плотником, но сейчас он работает в каменоломне.
— Для чего? — нетерпеливо спрашивает светлость, и в царящей в закрытом пивном зале полутьме я едва могу рассмотреть выражение его глаз.
Авантюра, в которую я втянула Степанова, ему категорически не нравится. Вот начиная с предложения «спрятаться в подсобных помещениях пивного зала „Бюргербройкеллер“ и просидеть там до закрытия» и заканчивая всем, что за этим последовало. Светлость заявил, что соглашается только потому, что я неоднократно спасала ему жизнь, причем такими же авантюрными способам. Поэтому у меня есть некий кредит доверия.
Хотя мне, на самом деле, грех жаловаться. Светлость может шипеть сколько угодно, но если учесть, что он не ушел в гостиницу, а сидит со мной в темном пивном зале и держит на мушке бедолагу антифашиста, у меня не кредит доверия, а целая ипотека.
— Каменоломня, Михаил Александрович? Чтобы красть там динамитные шашки.
Услышавший перевод Эльзер морщится, как от зубной боли. Боюсь, ему не очень-то нравится сидеть на стуле под дулом пистолета, но без этого как-то не получилось. Слова, что мы хотим помочь, бедолагу антифашиста не успокоили, он пошел в отказ, так что от мирных переговоров нам пришлось перейти к угрозам.
Поэтому светлость сейчас и за переводчика, и за охранника. А Эльзер не отвечает, считая, что мы собираемся сдать его полицаям.
Делать это я не собираюсь, но оставить все как есть тоже не могу. Потому что тогда план Эльзера точно провалится, а с нашей помощью он может и выгореть. Что, если смерть Гитлера сможет изменить историю и спасти миллионы жизней?
Назад пути нет, я продолжаю рассказывать свою версию событий, светлость переводит это на немецкий, а пленник слушает — и даже я замечаю, как он старается не реагировать, чтобы не выдать себя.
— Итак, господин Эльзер снял квартиру в Мюнхене, заявив, что он — художник, и нуждается в тишине и уединении. Учитывая, как начинал сам фюрер, это даже забавно. На работе в каменоломнях Эльзер запасся динамитными шашками. Понятия не имею, как он отчитывался перед работодателем, куда у него уходит столько динамита, и почему работа не движется. Видимо, врал про особо твердый гранит, или что там добывают в каменоломнях.
Тут господин Эльзер снова морщится. Динамит он, видимо, воровал. А дальше… о, дальше самое интересное.
— Михаил Александрович, вы не помните, какого числа будет годовщина Пивного путча? — спрашиваю я.
— Восьмого ноября, — без запинки отвечает светлость. — А что? А, Оленька, теперь я понимаю, куда вы клоните. Думаете, наш друг планировал подорвать фюрера во время ежегодной речи?
— Именно так.
Дело в том, что у Адольфа Гитлера есть своего рода традиция — каждый год