— Спасай, Семеныч! — повторил Дмитрий Валентинович.
— А что случилось?
— Капусту срезали!
— «Атрию»?
— Ее, голубушку.
— Поздравляю.
— С чем?
— Так ведь свобода, братец!
— Не нужна мне такая свобода. Помоги, век благодарен буду.
— А чего теперь дергаться? — Махов стал бочком-бочком продвигаться к шезлонгу. — Она же у тебя поздняя, так? Срезать рановато. Найду — все равно выкидывать придется.
Дмитрий Валентинович заступил бывшему сыщику дорогу:
— Ты не капусту, ты мне этого мерзавца найди.
— И что ты с ним сделаешь?
— В глаза посмотрю, — сказал Дмитрий Валентинович так, что было ясно — взглядом он не ограничится.
Махов тяжело вздохнул и махнул рукой:
— Ладно, пошли.
По дороге Дмитрий Валентинович поведал свою невеселую историю. Не скрыл, что трясся над «Атрией», как ювелир над яйцом Фаберже. Ходил гоголем, ни с кем рассадой не делился, из-за этого до ссор с соседями доходило.
— Тщеславие, отягченное местными обычаями, — констатировал Махов.
— Но ведь не я один! — воскликнул Дмитрий Валентинович.
Да, такими были обычаи в дачном кооперативе: если что у кого родится лучше, чем у других, значит, есть на то секрет, но какой — о том молчок. Люди могли прекрасно относиться друг к другу, ходить в гости, мило чаевничать, судачить по вечерам на скамеечках, интересоваться здоровьем близких и дружно ахать из-за роста цен, но стоило разговору коснуться урожайности — «И с чего это, Марьванна, у вас кабачки ну чисто поросята, а у меня какие-то недоношенные?» — как тут же возникала пауза. Не трожь! Мое! Секрет!
— Может, цыгане? — высказал предположение Дмитрий Валентинович.
Недалеко от железнодорожной станции стояли халупы «оседлых» цыган. Мужчины из табора занимались сварочными и лудильными работами, а горластые женщины с чумазыми ребятишками каждое утро отправлялись в Москву попрошайничать. По доставшейся от предков привычке, если что в кооперативе пропадало, грешили на цыган. И совершенно напрасно, что и подтвердил бывший опер:
— Я с бароном их разговаривал. Он слово дал, что у местных они гвоздя ржавого не возьмут. Не свиньи, чтобы гадить, где живут. А у барона слово крепкое.
— Кто же тогда? Бомжи?
На участке Махов прошелся вдоль грядок, поковырял ботинком разрытую землю.
— Не бомжи это. Те поодиночке не шастают, а тут один человек наследил. — Посчитал ямки, шевеля губами: — Двадцать три. Не ошибся?
Дмитрий Валентинович кивнул:
— Двадцать три. Какие кочаны были!
Махов покачал головой:
— Такую тяжесть за один раз не унести.
— Может, он с мешком да в несколько ходок?
— Вряд ли. Что же у него, перевалочный пункт здесь где-то? Схрон? Тайник? Нет, брат. Если бы вор несколько заходов сделал, кто-нибудь — не ты, так соседи, — обязательно проснулся бы, кто-нибудь что-нибудь да услышал. Но меня другой вопрос занимает…
— Какой?
— На кой черт кому-то сдалась твоя капуста?
— Так ведь «Атрия»! — воскликнул Дмитрий Валентинович.
— Так ведь незрелая! — в тон ему отозвался Махов.
— Что-то не пойму я тебя, Семеныч. К чему ты клонишь?
— А ты подумай.
Дмитрий Валентинович напрягся, но ни одной стоящей мысли в голову не приходило. Махов между тем усмотрел под яблоней скамейку, рванулся к ней, как паломник к святому источнику, и сел, закинув руки на деревянную спинку.
— Думай, Дима, думай. Порой это полезно. Тем более что все необходимое для вывода у тебя есть.
Дмитрий Валентинович еще раз напрягся, пытаясь заставить мозги работать в подзабытом — городском, не дачном — режиме. И снова ничего не получилось.
На лице его, видимо, столь явственно были написаны растерянность и отчаяние, что бывший опер смилостивился:
— Ну, будет. Не мучай извилины. И внемли! Капуста твоя как товар никому не нужна. Следовательно, у человека, оголившего ночью твои грядки, был какой-то другой мотив. Какой?
— Зависть, — осенило Дмитрия Валентиновича. — У него такой капусты нет, так пусть ни у кого не будет!
— Молодец, — похвалил Махов. — А так как человека этого никто не видел и не слышал, то…
— Это кто-то из соседей, — тихо сказал Дмитрий Валентинович. — Из ближних соседей. Потому и не слышали, что далеко ходить ему нужды не было. Так что же, кто-то из них врет?
— Конечно! — добродушно засмеялся сыщик. — И третье. Пустить в переработку незрелую капусту невозможно, в доме тоже не спрячешь — вдруг кто зайдет, как объяснишь? — а спрятать двадцать три кочана надо. Спрашивается, где?
Дмитрий Валентинович оторопело смотрел на Махова, потом пальцы его сжались в кулаки, он повернулся и решительно двинулся в сторону соседнего участка.
— Только без рук! — понеслось ему вдогонку.
Оказавшись на месте, Дмитрий Валентинович ухватился за черенок, зацепил вилами пласт спрессованной травы, поднатужился и отвалил в сторону. Изрезанные, изрубленные капустные листья устилали дно компостной ямы.
Федотова с криком вылетела из дома, но, увидев соседа, подавилась собственным воплем. С вилами наперевес тот пошел на нее. Федотова ойкнула, шмыгнула за дверь и загремела засовом.
— Помогите! Убивают! — рванулось из окон.
— Вилами делу не поможешь, — сказал подошедший Махов.
— Что же мне теперь, куда? — обернулся к нему Дмитрий Валентинович.
— Подавай заявление, а там — суд.
— Суд?
— А ты что хотел? Дело о кочерыжках. — Махов усмехнулся. — Ну, пойду, пожалуй. Я свою работу выполнил. Я все-таки сыщик, хоть и бывший, а не прокурор и не судья.
…Суд не состоялся. Потому что дело не было заведено. Все как-то само собой рассосалось. Слухи еще поползали по кооперативу сонными мухами, но потом и они улеглись.
— Может, и не было ничего, — лениво переговаривались дачники.
Вот только через месяц у гражданки Федотовой рухнул парник, а следующей ночью кто-то обтряс всю ее антоновку. Она бросилась к Махову, но того уже не было. Дачный сезон кончился.
Илья Новак
ИГРУШЕЧНЫЕ ВОЙНЫ
фантастическая повесть
1
На крутом повороте ярко-красный джип с тонированными стеклами ударился о низкое ограждение и перевернулся. Дальше начинался отвесный склон. И его, и землю внизу с дороги разглядеть было невозможно, лишь вдалеке виднелась полоска рельсов, по которым медленно ехал электровоз. Когда джип, ревя двигателем, перелетел через ограждения и достиг границы, где начиналось скрытое от глаз пространство, все вдруг застыло. Облака и солнце, склоны, кусты и деревья — весь ландшафт замер, будто на аляповато раскрашенной компьютерной картинке. Автомобиль повис, бесстыдно задрав колеса к небу.