— Меня, между прочим, расстреляли, — сказал Степанов. — Следовательно, сентиментальной жалости и нерешительности у вас нет. Расстреляли-то вы.
— Я выполнял свой долг. Я должен был спасать полк. Вы — дурная овца. Я все сделал по закону. Не я вас судил.
— В этом-то и беда — в вашем понимании долга. Оно почему-то поощряет жадность, тупость и жестокость.
Потом Степанов сказал:
— Я ухожу, господа. Вряд ли мы когда увидимся, в этом нет особой необходимости. Но вы влипли. Будете обо мне вспоминать, а совесть будет мучить очень сильно. От этого вам уже никуда не деться. А теперь финал.
Тут же на полянке возникли бюсты Фрейда, Бетховена, Аристофана, Рафаэля, Вергилия…
— Не сотвори себе кумира — гласит известная мудрость. Но попробуйте все же прислушаться к ним, не отмахивайтесь от них под предлогом, что они не ходят строем.
Романовский, пожав плечами, двинулся к ближайшему бюсту, за ним засеменил полковой капеллан. Валид-Хан и Степанов остались у огня.
— Скоро полночь, — сказал Степанов, — мне пора идти.
— Куда? — спросил штабс-капитан.
— Дальше… Здесь я уже помог всем, кому еще можно было.
— Что-то изменилось?
— Да.
— К лучшему?
— А вот уж этого я не знаю. Это уж кому как. Прощайте, Валид-Хан. Может быть, я ещё вернусь.
Внезапно Степанов наклонился к уху Валид-Хана и прошептал:
— Под нами развалины старой церкви. Сходите туда, возьмите лопату, не пожалеете…
Степанов пошел вниз в темноту. Валид-Хан помахал ему рукой, но Степанов этого уже не видел.
Вернулся Романовский и отец Федор, оживленно переговариваясь и жестикулируя.
— Степанов ушел, — сообщил им Валид-Хан.
— Ушел… — задумчиво повторил Романовский. — Это хорошо…
Три жалких полуночника оглядели себя, смутились, разбрелись по разным сторонам поляны. Пробираться по своим квартирам в таком нелепом наряде, хотя и ночью, было обидно и унизительно. Что делать дальше, никто не знал.
Снизу раздалась разухабистая песня:
— С веселым криком идиота
Мы побеждаем города…
Далее следовал весьма непечатный текст, полный задорного солдатского юмора. Голоса приближались. Наконец на поляне появились, нетвердо ступая, три денщика присутствующих господ офицеров.
Сенька, стараясь дышать в сторону, подошел к Валид-Хану и, путая падежи и наклонения, произнес длиннющий монолог, суть которого сводилась к вычищенному мундиру командира, доставленной в данный боевой район с риском поломать ноги, руки и кое-что еще.
— Пьян! — закричал Валид-Хан, набросив мундир на плечи. — Сгною в камере, заставлю Беркли наизусть учить.
Но, немного успокоившись, сказал:
— Чтобы в последний раз. Помни, пьянство разрушает и губит лучшие человеческие качества. Ступай.
Сенька убежал. К штабс-капитану подошли господа полковые командиры. Романовский был уже в мундире, застегнутом на все пуговицы, отец Федор любовно оглядывал и оглаживал рясу.
— Штабс-капитан, объявляю вам строгий выговор, — торжественно произнес командир экипажа.
— За что? — удивился Валид-Хан, пораженный столь бесцеремонным возвращением к постылой будничности.
— За пререкание объявляю еще один, — поставил его на место Романовский, но до объяснений снизошел: — Ваш денщик пьян.
— Так точно, — щелкнул каблуками штабс-капитан. — Виноват. Устраню ваши замечания.
— Вы знаете, какие требования предъявляет истинная вера в этом вопросе? — вмешался «Органчик».
Здесь Валид-Хан привычно отключился и вернулся к действительности точно к концу речи отца Федора. Видно, к действительности он вернулся в не совсем здравом уме, потому что схватил отца Федора за грудки, притянул к себе и негромко, но страшно заговорил:
— Как вы могли?! Мальчишку, дитя неразумное… Не прощу! Убью! Убью!
Отец Федор вырвался и, глядя прямо в глаза штабс-капитана, спокойно сказал:
— Я, Заки Амирович, смерти не боюсь. Я за попадью свою боюсь и за детишек. А за себя — нет. Я с Балтийской эскадрой в Цусиме был и оторванные головы отпевал. Я погибших отпеваю, а матросики из шланга их за борт, за борт, по морскому обычаю. Грехи мои мне Господь простит. А вот мальчишку-колдуна этого я боюсь, значит, вера моя не так сильна, как нужно.
— Не бойтесь — из света он, не из тьмы…
Романовский уже спускался, осторожно нащупывая тропинку. За ним, ступая след в след — полковой капеллан.
Неожиданно на поляне появился отец Федор. Тяжелыми скачками он подбежал к бюсту Фрейда и мощно ударил в скуластое лицо великого психиатра. Бюст свалился с пьедестала и покатился вниз. Капеллан извлек из-под рясы топор и стал методично, по-мужицки утирая пот рукавом, ломать, крушить, уничтожать единственное свидетельство присутствия Степанова во флотском экипаже Сибирской флотилии.
«Вот и последний штрих клоунады», — подумал Валид-Хан и стал спускаться с сопки.
Через двадцать минут он уже был в кабинете командира экипажа и решительно открывал все сейфы, не тронув только сейф с боевыми секретами. Он выбросил на пол кипу доносов, толстые тетради с многолетним компроматом на офицеров и подсчетами поборов, методические рекомендации по патриотической и религиозной работе, заявки заводчиков с просьбой прислать для работы матросов.
Потом он залез в другой сейф и достал оттуда гербовую печать, бланки документов и стал методично штамповать печати на бланки. После этого штабс-капитан заложил печать и неиспользованные бланки обратно и все сейфы аккуратно закрыл. Он любовно оглядел проштампованные бланки предписаний и аттестатов. «Печать — ошибка, подпись — преступление», — вспомнились ему любимые слова командира экипажа. Штабс-капитан выглянул в коридор и позвал дневального.
Прибежал дневальный. Валид-Хан приказал ему вынести всю кипу бумаги в курилку перед управлением и, когда матрос это исполнил, погасил в кабинете свет, вышел и закрыл дверь.
В курилке он прикурил папиросу, этой же спичкой поджег образовавшуюся кучу бумаги. Глядя на огонь, штабс-капитан спокойно курил и думал с теплом и нежностью о своей уютной квартирке, о книгах, о своем счете в банке, о банкнотах в ящике стола, о маленькой шкатулочке с золотом. Жаль, что все так нелепо перевернулось.
Когда бумага сгорела, Валид-Хан направился в городок. У дома Лигунова он остановился и постучал в окно.
В окно высунулся ротмистр.
— Простите, что поздно, — сказал ему штабс-капитан, — но у меня важное сообщение для Виолетты Анатольевны.
На крыльцо вышла заспанная Виолетта, босая, кутаясь в пуховый платок:
— Что стряслось?
— Виолетта, я уезжаю, у меня новое назначение. Ты едешь со мной?
— Нет, Заки. Поздно уже. Я замужем. Беременная я…
— Я ничего из вещей не беру. Зайди завтра же ко мне, забери все, что захочешь, — книги, ковры, картины, утварь…
Говорить было больше не о чем. Валид-Хан погладил женщину по животу и поцеловал.
— Прощай, — сказал он, повернулся и пошел.
— Заки! — окликнула его женщина.
— Что?
— Я буду ставить за тебя свечку.
— А мы имеем какое-то отношение к православию?
— Я покрестилась. Ты