— А Кандинский?
— Могут найти коллекционера, могут отправить за рубеж, могут держать у себя и взять под нее большой кредит…
Его прямоугольно-розоватая борода невероятно взлохматилась, закрыв рот и, похоже, доставая до комковатого носа. Не то он злился, не то нервничал. Я допустил ошибку, сообщив, где работаю: узнав мою должность, люди частенько замыкались. Не преступники, честные, даже знакомые.
Я огляделся. Запах дерева и лака. Мне чего-то не хватало. Заноза… Подсознательная мысль. Может ли мысль быть подсознательной? Может. Я вдруг понял, что пришел к художнику не за советом об украденной картине.
— Анатолий Захарович, Мона Лиза пришла?
Он скривился, по крайней мере, борода съехала набок. Голос опал, словно художник ушел в другую комнату:
— Нет, не вернулась.
— А вы ее искали?
— Знакомых обзвонил, больницы… Исчезла бесследно.
— Бесследно не исчезают.
— Как не исчезают, если Лиза исчезла?
— Но не бесследно.
— Что имеете в виду?
— Следов через милицию вы же не поискали.
Но я имел в виду другое: женщина ушла из дому безо всякой одежды. Без сумочки. И я не удержался от вопроса прямого:
— Сбежала босиком?
— В сапогах.
— Значит, уходила при вас?
— Без меня, но нет резиновых сапог и дождевика.
— Куда же одна, в сапогах?
Он словно прильнул ко мне — борода щекотнула мою щеку. Комковатый нос раздувался, отчего стал еще комковатее — художник задышал тяжко. Уж не вознамерился ли он меня поднять?
— Сергей Георгиевич, Лизетта погибла.
— В переносном смысле: погибла для вас?
— Ее нет в живых!
— Яснее, пожалуйста.
— Она обожает природу. Если взяла сапоги, то пошла в лес.
— И там погибла? — усмешку я сдержал, зная наши леса, походившие на парки.
— Сергей Георгиевич, дело в том, что Лиза месяц назад сделала аборт.
— И что?
— Но ведь это убийство: плод улыбается, все слышит, издает звуки… Живая душа.
Еще раз спросить «и что?» не хотелось. Наверное, выгляжу туповато. Но я не понимал. Допустим, он беспокоился о здоровье Мониной, но тогда при чем улыбки плода и живая душа? Или художник сегодня хватил коньяка больше нормы? Нет, не хватил, потому что недоумение на моем лице засек:
— Сергей Георгиевич, не понимаете?
— Не врубаюсь.
— По народным поверьям, женщине, сделавшей аборт, в лес ходить запрещено — нечистая задушит.
— Ерунда.
— А почему же за рубежом плод хоронят и даже отпевают в церкви?
Наша беседа ушла не только от хищения картин, но и от исчезновения Мониной. Я посоветовал ему сделать официальное заявление в милицию, он пообещал составить мне список всех коллекционеров города. Уже у двери Анатолий Захарович спросил:
— Кражу Кандинского расследует прокуратура какого района?
— Нашего.
— Если не секрет, кто следователь?
— Я.
15
В понедельник Инна не пошла на работу и за полчаса до прибытия мурманского поезда стояла под табло, игравшим зелеными огоньками цифр и букв. Часы, расписание поездов, их уход и приход… Она давно не была на вокзале и удивилась многолюдности.
Входные двери в зал ожидания постоянно распахнуты. Неиссякаемый поток пассажиров, вроде бы не связанный с прибытием поездов. Неужели приходят каждые полчаса?
До мурманского осталось пятнадцать минут.
В руке Инна держала газету, тот еженедельник, в котором было ее объявление. Опознавательный знак. Ни к чему он, ее легко узнать: Инна физически чувствовала, что ожидание легло на лицо, словно его стянула фальшивая резиновая маска. Женщина, ожидающая незнакомого мужчину.
Мурманский поезд пришел — по времени он должен прийти…
Инна подалась вперед, навстречу. Поток людей, вереница чемоданов и сумок. Лица веселые, сумки набитые. Прошла группа моряков, но военных. Инна шевелила губами, мысленно повторяя те придуманные слова, которые она скажет. Прошло минут десять… Конечно, Вадим пропустит бурливую спешащую толпу. Которая текла и текла. Инна глянула на часы — прошло уже двадцать минут.
Не крыша рухнула и не пол провалился. Перед ней мгновенно вырос штабель… нет, не чемоданов, а каких-то емкостей на колесиках. Что-то вроде прямоугольных сундуков. На вид неподъемных, но женщины их поднимали и перетаскивали. Инна догадалась — «челноки». Но их товар загородил ее, как замуровал. Пришлось отойти.
Легкое беспокойство, похожее на знобливый сквознячок, задело ее. Прошло сорок минут, как мурманский здесь. Она же слышала по вокзальному вещанию о его прибытии… Неужели «челноки» так ее закрыли, что Вадим проглядел? Вряд ли, он мужчина энергичный, моряк. Ей даже казалось, что он где-то здесь и следит за ней…
Инна огляделась, словно только что пришла. Не следят, а посматривают, и не мужчина, а женщина, какая-то восточная красавица. В яркой одежде, напоминающей халат. Узбечка или китаянка. И нетерпеливо посматривала на всех, видимо, тоже уставшая от ожидания. Смотря чего ждать. Если своего счастья, разве устанешь?
Людской поток давно обмельчал, став равномерным движением с перронов и обратно. Но этот поток вновь забурлил, уже с другого пришедшего поезда.
Инна вскинула голову и глянула на электронные часы. Неужели минул час?
Рука, сжимавшая газету, мгновенно вспотела: рассекая жиденькую толпу, как ледокол мешавшие льдины, к ней двигался мужчина. Шаткой ломаной походкой. Высокий и пожилой. Люди перед ним расступались, поэтому он оказался перед ней как-то мгновенно. Инна глубоко вздохнула — костыль. У мужчины не было ноги.
Хрипло и нетерпеливо он спросил:
— Ты?
— Я.
— Ждешь?
— Жду.
— Рудольфа Николаевича?
— Вадима.
— Ты Нелли Мамедовна?
— Нет.
Ругнувшись, он пошел искать Нелли Мамедовну. Видимо, ждущую узбечку. Но та, глянув на Инну и усмехнувшись, вдруг ушла. Не Мамедовна или не дождалась?
Инна дернулась: а что же она стоит? Больше часа в ожидании. Не приехал, передумал. Она знала, что всегда бросается в крайности, как большинство слабохарактерных. Да мало ли почему они не сошлись? Не нашел, заблудился на вокзале, опоздал на поезд, заболел, сейнер отремонтировали… Может быть, он телефон ей оборвал…
Инна выскочила на площадь и взяла частника. Через двадцать пять минут она влетела в парадное, и лифт, понукаемый ее волей, взметнулся на четвертый этаж. Пальцы, будто замерзшие, с трудом выловили в кармане ключи. Но они не потребовались…
Дверь была лишь прихлопнута — книга бы пролезла меж створками. Ничего не понимая, Инна шагнула в квартиру…
Что тут произошло? На полу газеты, посуда, одежда… Белье, подушки… Диван вспорот. Шкафы опустели — все на полу. С антресолей сброшен накопленный хлам: даже синтетическая елочка, хранимая с января до января. Ковер скатан, телевизор сдвинут…
Инна ходила по квартире, высоко поднимая ноги, точно по лужам. Что, кто, зачем? Сейчас в моде полтергейст, который в квартирах безобразничает дико.