— Пузырек, иди сюда!
Он подчинился и резво побежал вниз. Уборщица стояла у входной двери и протягивала ему небольшой плоский сверток:
— Зачем ты это засунул?
— Куда засунул?
— За паровую батарею. Возьми.
Пузырек спорить не стал, потому что уборщица есть хозяйка лестницы. Приняв сверток, он поднялся на два этажа и встал у окна. Надо развернуть — не труп же. Он оборвал бечевку и снял полиэтилен. Рогожка? Какая-то плотная ткань, выкрашенная с одной стороны. Мазня. Да нет, цвета и оттенки. Даже красиво… Картина…
Мысль, почти радостная, вытеснила сонливость, словно выжгла, ведь за эту картину могут дать бутылку.
17
Даже самое неприятное и трудное дело бросать жалко, потому что вложен труд. Любая работа — это кусок прожитой жизни, а жизнью не разбрасываются.
У меня папка раздулась от протоколов допросов, Анатолий Захарович готовил мне список коллекционеров живописи… Я наметил встречу с закупочной комиссией музея и с толковым атрибутором… Я изучал справочники музеев, галерей и аукционов; всех этих «Кристи», «Метрополитен», «Сотби», «Тейт»…
И картина нашлась. Уголовное дело я прекращу за отсутствием состава преступления. Если строго, то какой-то состав был. Ну, кража с последующим отказом от преступления… Но чего обременять милицию поисками этого человека, если картина возвращена? Звонил директор музея и рассыпался в благодарностях. Я принимал, хотя ни моей заслуги, ни заслуги уголовного розыска в этом деле не было.
Оставалось допросить бомжа по кличке Пузырек и написать бумагу о прекращении уголовного дела. Но сразу отключиться я не мог: любое расследование оставляло в моем податливом сознании след, как протектор на мягком грунте.
Уголовный розыск поработал. Бомж Пузырек в кражах не замечался, кроме мелких на кладбище. Жилой дом, где обнаружили полотно, никакого отношения к музею и криминалу не имел. Тогда что? Вор не нашел покупателя? Картину потерял? Подкинул? Бессмыслица.
Но ведь есть специалист, профессионал, который в консультации не откажет…
Художник ухмылку спрятал в бороду:
— Пришли меня допрашивать?
— Допрашивать я вызываю, — ухмылку мне спрятать было некуда.
— Тогда чем обязан?
Не нравилась художнику моя профессия. Исчез былой контакт, и, чтобы его зачистить, я обронил безмятежно:
— Коньяк у вас терпкий, Анатолий Захарович.
Он кивнул согласно и провел меня к заветному столу-пню. По запаху я понял, что терпкий коньяк художник уже принял, и, похоже, принимал его каждодневно, и добавил со мной как с гостем. Видимо, новая порция толкнула на откровенное удивление:
— Сергей Георгиевич, я думал, что украденное ищут милиционеры, а не следователи прокуратуры.
— Правильно думали.
— В Лондоне, в Скотланд-Ярде есть отдел по антиквариату. Даже в Египте создана антикварная полиция.
— Считаете, я ищу у вас картину?
— Значит, пришли за списком коллекционеров полотен.
— Анатолий Захарович, картина нашлась.
Удивился он вяло. Чего ему беспокоиться о музейных экспонатах? Я рассказал, кто и где отыскал полотно. Зачем говорил теперь? Меня занимала психология этого преступления, точнее, мотив заключительного поступка вора. Идти на заведомый риск и отказаться от кучи долларов? Художник объяснил:
— Украсть легче, чем продать.
— Вы же сами говорили, что в городе полно собирателей живописи…
— В нашей стране Кандинского дома на стену не повесишь и людям не покажешь. Да и денег хороших не получить. Значит, только за рубеж. А пути туда надо знать.
Ответ на вопрос, ради которого пришел, мне дан. Парадокс: лицемерного человека определю, а вот собственное лицемерие не замечаю. Ради чего пришел… Мы выпили торопясь, словно художник подозревал о другом вопросе и не хотел его слышать.
— Анатолий Захарович, Монина не проявлялась?
— Нет, — рубанул он громко, с примесью затаенного крика.
— Ее подруг знали?
— Некоторых видел мельком.
— Говорите, Елизавета, иногда работала в музее, вытирала пыль в запасниках. Была ли там кореянка, или казашка, или японка?.. В общем, узкоглазая.
— Откуда мне знать?
Художник оперся локтями о стол и глянул на меня порозовевшими глазами. От красной ли рубахи, от залетевшего ли солнечного лучика — хотя окон в мастерской не было — его борода желтовато светилась, будто в ней горела лампочка карманного фонарика. Завис над столом массивными плечами, тяжелой головой, широкой спиной… Как валун светло-коричневого гранита. Ему бы, валуну, землю пахать.
— Анатолий Захарович, в милицию заявили?
— Да, по вашему совету.
— Про беременность и про вашу мистическую версию сказали?
— Будут прочесывать лес. Но это ложь!
— Ложь про беременность?
— Про нечистую, Сергей Георгиевич, я обманул вас!
Отпихнув рюмку, он схватил пустой стакан, замазанный краской, разумеется, красно-бурой, и налил коньяку больше половины. Дорогой напиток булькал из бутылки, как заурядное пепси. Выпил так скоро, что этот момент я прозевал, поскольку за компанию хлопнул свою рюмку. Наша беседа оживилась:
— Анатолий Захарович, в чем обманули?
— Нечистая ни при чем.
— Значит, Монина жива?
— Нет, задушена.
— Кем?
— Сама собой.
— Самоубийство, что ли?
— Оно.
— А где?
— Не знаю, но скорее всего в том лесу.
Я не то оторопел, не то опьянел. Перепадик, как на голову камнепадик. Как говорится, две большие разницы: натурщица ушла от бойфренда или женщина покончила самоубийством? Но ведь трупа нет.
— Анатолий Захарович, а откуда вы знаете, что она с собой покончила?
— Много раз говорила, что жизнь не мила.
— Почему?
— Безмотивно, психозы. Были суицидальные попытки, не одна. Последний раз… Нашли мы в лесу ржавую гранату времен войны. Говорю Лизе, не бери. Подняла да как шарахнет о камень. Хорошо, что не взорвалась.
Исчезновение женщины без одежды и без личных вещей подтверждали слова художника. И я видел в музее на картине ее взгляд — он не был ни бессмысленным, ни безмотивным. Он был мучительным.
— Анатолий Захарович, но без повода с жизнью не расстаются.
— Женщина.
— И что?
— У них все зависит от настроения.
Дел по самоубийству я не вел давно. Месяца четыре назад у одинокой старушки украли породистую собаку и потребовали выкуп. У нее лишь пенсия. А бандюга, стимулируя старушку, отрубил собаке хвост и прислал хозяйке. Та с горя повесилась. Из-за этого дела вышел конфликт с прокурором района: Леденцов вора поймал, и я предъявил обвинение: кражу собаки и доведение до самоубийства. С доведением до самоубийства прокурор не согласился.
— Анатолий Захарович, адрес Мониной знаете?
— Никогда у нее не был, — пробурчал он.
Художник уже не казался гранитным валуном: лег грудью на стол и как-то растекся по нему тестообразно. Дальше беседовать не имело смысла.
На колченогом столике лежал полусвернутый лист ватмана. Из-под него торчала книжечка. Я вытянул и глянул название. «Маленький учебник для желающих повеситься». Издана в Эстонии.
Кто ее читал: Елизавета Монина или Анатолий Захарович?