Вернулся с посудой официант.
— Миша, о чем они говорили?
— Про улитятину.
— Про утятину?
— Нет, улитятину, мясо улиток, сваренных в белом вине.
— С чего такой разговор?
— Вспомнили какой-то ресторан.
Официант поставил опустевшие бутылки на под-хватный столик и шагнул в зал опять к этим трем клиентам. Они встали и, видимо, расплатились. Уходят? Да, пошли. Лейтенант почти прыжком достиг их столика и плечом Мишу отшвырнул. В приготовленный целлофановый мешочек аккуратно, за одни ножки, уложил бокалы.
— Опер, спятил? — официант распадение подступил, готовый броситься.
— Миша, так надо.
— Поставь посуду на место!
— Она нужна для экспертизы.
— Я за бокалы отвечаю.
— Миша, кого ты покрываешь?
— Почему покрываю?
— Негр, знаешь, кто? Людоед. Женился на русской и сожрал ее.
Официант застыл в окаменевшей позе. Но Палладьев уже ринулся к выходу, на улице он достал мобильник и позвонил Леденцову:
— Товарищ майор, отпечатки пальцев взял, но клиенты уходят.
— Кто да кто?
— Художник, гейша и негр. Задержать?
— Ни в коем случае. Молодец, лейтенант.
— Чего… молодец?
— Установил, что художник с гейшей связан.
22
С годами меня все сильнее раздражают СМИ. Особенно с криминальной тематикой. До прихода свидетеля я пробежал статью о наказании. Автор толкал замшелую мыслишку, что тюрьма не воспитывает. Он эту мыслишку развил: на свободе, мол, преступник скорее, перевоспитается. Юмор в том, что до тюрьмы человек пребывал как раз на свободе — чего же не перевоспитался?
Все чаще пишут, что негуманно лишать свободы. Конечно, негуманно. Но так и хочется спросить этих умников: что вместо тюрем? Знают ли они, что…
Дверь отлетела, как щепка. Входил свой человек, то есть она, СМИ, а точнее Антонина Борисовна. Журналистка популярного еженедельника. Чтобы отразить атаку, я напал сам:
— Новой информации нет.
— Сергей Георгиевич, мне сойдет и старая.
— Почему же? — не поверил я.
— Работаю над журнальным сериалом о гуманизме.
— Это, значит, о чем?
— О том, что в любом преступнике прежде всего надо отыскать человеческое. Разве не так?
— Антонина Борисовна, я не успеваю.
— Чего не успеваете?
— Отыскать человеческое, потому что преступник прежде всего показывает зверское.
Она закурила вдумчиво. Черная кожаная куртка лоснится, да и темные волосы блестят в тон куртке. Губы подкрашены косо. Брови выщипаны неравномерно. Что касается запаха духов, то вокруг нее поплыли тесемочки белесого дыма. Я все прощаю женщинам, кроме неженственности.
— Сергей Георгиевич, читали мой очерк о матери и двух сыновьях?
— Где вы призываете мать пожалеть?
— А как же! Любой образованный человек скажет то же самое.
— Не любой, Антонина Борисовна. Вы пляшете от литературных штампов. Матерей надо жалеть… А эта ваша мать вырастила двух пьяниц и убийц.
Журналистка закашлялась от дыма или от моих слов. Она не знала, каково следователям, операм и участковым иметь дело с асоциальными семьями. В отдельных квартирах микрорайонов пили, дрались и насиловали. Никто их не проверял и никто с них ничего не спрашивал. Меня удивляло: критикуют президента страны, губернаторов, армию, Думу… И только в семье делай что хочешь — пей, калечь ребенка, бей жену…
— Сергей Георгиевич, — откашлялась журналистка, — не уважаете вы четвертую власть.
Значит, ее, как представительницу средств массовой информации — Всесильной прессы.
— Антонина Борисовна, не понимаю, откуда она, четвертая?
— Шутите?
— А подумайте. Первую власть, законодательную, выбирают. Значит, от народа. Вторую, исполнительную назначают те, кто был избран. Значит, тоже от народа. Судебную избирают, опять-таки народная. А четвертая власть от кого?
Антонина Борисовна скоро и затяжно докурила сигарету, но не затем, чтобы мне ответить, а ради того, чтобы закурить следующую. Поскольку она молчала, то я помог:
— Три власти от народа, а четвертая выходит от факультета журналистики?
— Я оценила ваше остроумие, господин следователь.
И она взялась за свою глыбистую сумку, которую так и не открыла. Обиделась. Следователь, журналист… А ведь я мужчина, она женщина, и она как бы мой гость.
— Антонина Борисовна, хотите кофе?
— А где он у вас? — не поверила журналистка.
— В шкафу.
Я засуетился. Чашки не очень чистые — это я их в свое время не отмыл; кофейный порошок в банке сделался комочками — это майор Леденцов залез туда мокрой ложкой; кускового сахара почти не осталось — это лейтенант Палладьев его сгрыз. Включив кофеварку, я спросил:
— Антонина Борисовна, какая информация вас интересует?
— Никакая.
— Разве вы не за ней пришли?
— Наоборот.
— В каком смысле?
— Принесла вам информацию.
Ее информацию я представлял. Из жизни бомонда и всяких звезд. Какая разошлась с педиком и сошлась с лесбиянкой, какой артист запил и какой начал колоться, где рожала певица и где купил виллу прикольный артист, куда делся олигарх и с кем сбежала его жена…
— Сергей Георгиевич, у нас в редакции есть сотрудница. Знает языки, читает зарубежные журналы и разные бюллетени и проспекты…
— Молодец.
— Говорит, что на аукционе «Кристи» была выставлена картина «Натюрморт» Кандинского.
— Другая, что ли?
— В журнале была фотография. Один к одному, как наша. И размер тот же.
— А кто продавец?
— Как всегда, анонимный.
Мы смотрели друг на друга молча. Не знаю, о чем думала Антонина Борисовна, но меня парализовала догадка. Неужели с нами сыграли элементарную двухходовку? В тишине кто-то фыркнул. Я глянул на гостью — не она, а кофеварка. На каком-то автомате наполнил чашки, о чем-то поговорил, попрощался… и тут же позвонил Леденцову. Выслушав, он заключил:
— У них копия.
— Наш музей копировать не давал.
— А как-нибудь вне музея?
— Картина музей не покидала.
— Как же не покидала? — видимо, усмехнулся майор.
Картину крали и она несколько дней была у воров. Что Леденцов хочет сказать? И я сказал то, что хотел сказать он:
— Думаешь, они сняли копию?
— И продали за границу. Ее галерея и выставила на продажу.
— Нет, Боря. Во-первых, новодел эксперты сразу бы определили; во-вторых, копировать один к одному запрещено международной конвенцией.
— Тогда как?
Я помолчал, взвешивая догадку. Хотя что теперь взвешивать, когда нас провели, как двух лохов? И музей лопухнулся. Не дождавшись ответа, майор спросил:
— Считаешь, что не скопировали?
— Нет, скопировали.
— Где же копия, если не на аукционе «Кристи»?
— Висит в нашем музее.
Теперь Леденцов помолчал, обдумывая. Недолго, тут же удивившись:
— Музей разве не проверил?
— Чего проверять… Ты вернул