— Почему же не хотите жить вместе?
— Пошел коньячок, натурщицы…
— А вас натурщицы разве не интересуют?
— Лошади-то? — рассмеялся он.
Верно, лошадь в мастерскую не приведешь. Неужели он рисует в конюшнях? Нужно перевести разговор с лошадей на женщин, на тех же натурщиц, но не прямо, а каким-то обходным путем. Чего проще расстегнуть портфель, достать повестку и вручить. Явиться завтра в прокуратуру. Но там будет допрос, а не свободная беседа. И чтобы задать этой беседе нужный вектор, я как бы за художника обиделся:
— По-моему, кроме женщин у Анатолия Захаровича есть возвышенная цель.
— Блистать — вот его цель.
— Где блистать?
— Везде. В ресторанах, в компаниях, на собраниях, на выставках…
— Таланту это позволено.
— Какому таланту? — удивился художник.
— Который у Анатолия Захаровича.
Одуванчик не то защелкал, не то зацокал — смеялся так. Над чем? Над моими словами? И я догадался, кто передо мной и почему он не смог ужиться с другим художником — это завистник. Среди творческих личностей дело обычное, но и мнение завистника интересно.
— У вашего Анатолия Захаровича таланта не больше, чем у обученной мартышки.
— Ну уж слишком… Я видел его работы.
— Да, он неплохой копиист.
— Я видел оригинальную работу в музее, не копию.
— Какую?
— Он зовет ее «Моной Лизой».
Одуванчик бросил свою упаковку и подскочил ко мне почти разъяренно. Узкое лицо покраснело, волосы легли на плечи, словно их примял сквозняк. Задал вопрос он сипло, почти простуженно тем сквозняком, который смял прическу:
— Мужик, ты ему кто?
— Никто, захожу, выпиваем…
— Тогда слушай: «Мона Лиза» — не портрет, а автопортрет.
— Кого?
— Ее.
— Рисовал-то кто?
— Она.
— Натурщица?
— Сам ты натурщик… Елизавета отменный самобытный художник, не одну ее картину Захарыч выставлял под своим именем.
Одуванчик, видимо, ждал моей реакции. Но я молчал, грубо выражаясь, обалдело. Для ответной реакции мне нужно было прийти в себя и подумать. Лишь хватило воли на вопрос:
— Как вас звать?
— Иннокентий.
— Мы с вами еще встретимся, — заверил я.
Как не встретиться, если я даже про смерть супруги Анатолия Захаровича не расспросил!
32
В психике человека масса парадоксов. Хотя бы гипноз. Я веду многолетний дневник, потому что в конце своей следственной карьеры хочу написать книгу о мытарствах следователя. И там непременно будет глава о парадоксах, где приведу несколько загадочных случаев. Например, как я мыслью вызываю на допрос. Стоит о человеке подумать, как он является. Притягиваю, что ли?
Клял себя, что у художника-одуванчика, этого самого Иннокентия, ничего не спросил о жене Анатолия Захаровича. Теперь надо отыскивать его адрес и посылать повестку.
Еще ни адреса не нашел, ни повестки не выписал, как дверь открылась и притянутый волшебной силой — а какой еще? — вошел человек-одуванчик. Пока я соображал, какая во мне сила — не мистическая ли? — он сел перед столом и раздраженно проскрипел:
— В мастерской могли бы представиться.
— Как вы узнали?
— Анатолий Захарович сказал, кто вы. Иди, мол, все равно вызовет.
И художник выложил на стол паспорт. Или он тщательно причесался, или за ночь слегка облысел, но сегодня одуванчиком не выглядел: одуванчики-цветы от ветра облетают и тоже, так сказать, лысеют. Спросил он грубовато:
— Чего от меня надо?
— Повторите, что вчера говорили, — предложил я с некоторой опаской, потому что на официальных допросах люди непроизвольно зажимаются.
Он не зажался. Сказал, что в музее висит автопортрет Елизаветы Мониной, самобытной художницы, подписанный именем Анатолия Захаровича. Как и другие ее работы, которые называть не хочет, потому что он не стукач.
— Почему же Монина не выступает самостоятельно? — удивился я.
— Кому она известна? Таланту пробиться, что лбом расшибить ветровое стекло автомобиля. Знаете, сколько художников в нашем городе? Тысячи.
— Похоже, она и не пробовала…
— Девица с тараканом.
Я слышал выражение «тараканы в голове», но про одного таракана не понял. Поэтому уточнил:
— Вы говорите… образно?
— Да, про таракана.
— И что за таракан?
— Любовь к Анатолию.
Мне показалось диковатым, что человек искусства обзывает любовь тараканом, то есть каким-то психическим заскоком. Тем более в своей будущей книге одну из глав я отводил под любовь, правда, криминальную.
— Иннокентий, — назвал я художника по имени, как он представился в мастерской, — разве любовь… того… таракан?
— А вы заметили, что в любви женщины к мужчине есть что-то рабское?
Я заметил. В моих криминальных историях как раз рабская психология женщин и способствовала преступлениям. В историю любви следовало немного углубиться:
— Анатолий Захарович пил, ее работы выдавал за свои, бесталанный… А Монина от него без ума?
— Кто вам оказал, что Захарыч бесталанный?
— Вы, — удивился я.
— Когда?
— В мастерской говорили, что он всего лишь копиист…
— Выдающийся копиист!
— Разве слово «выдающийся» идет к копиям?
— А разве копия пустяк?
Мне всегда казалось, что копия есть нечто второсортное и ненастоящее. И дешевое, поскольку их можно изготовить сколько угодно. Но лицо Иннокентия протестующе побурело, а длинная тонкая шея стала походить на красную подпорку для светло-кудлатой головы.
— Следователь, в Москве есть официальный союз копиистов. Работают по классическим картинам, и эти копии очень дорогие. В Италии создана ассоциация, в которую вошли триста копиистов, а в городе Кремоне открыли картинную галерею фальшивых шедевров. В Сан-Себастьяне на узаконенные подделки выдаются сертификаты…
— Почему же люди гоняются за подлинниками? — перебил я.
— Вопрос психологический, — нехотя отозвался художник.
Затянул я разговор, хотя на языке трепыхались вопросы существенные, ради которых его и ждал. Задавал не спеша и по одному:
— Иннокентий, откуда вы узнали, что Анатолий Захарович продавал за рубеж копии, как подлинники?
— Информация носилась в воздухе.
— Откуда узнали, что Монина и жена выступали против этих махинаций?
— Из воздуха.
«Из воздуха» я понимал: слухи, которых не проверить и сочинителей не найти. Источник слухов он и сам не знал. Этим займется уголовный розыск. Но вот на следующий вопрос ответить он должен:
— Иннокентий, что Анатолий Захарович говорил о Мониной?
— Ничего не говорил.
— А о жене?
— Тоже ничего.
— Вы же друзья.
— Мы коллеги.
— И ни слова о них не сказал?
— Видите ли, я не пью.
И опять его ответ показался мне ясным, как та водка, которую он не пил. Не водил с Анатолием Захаровичем застолий и, значит, не имел задушевных бесед. Допрос не получался. И вот почему: все-таки допрос — это общение двух. Если один заледенел, как сосулька, то никакого контакта не выйдет. Я искал поворот в нашем разговоре. Художник сообщает лишь то, что знает наверняка. Слухи он называл слухами. Нам