— Анатолий Захарович? — удивился я.
— Как таковой, — подтвердил художник.
— Что вас привело?
— Хочу сообщить, что каждый вечер я принимаю три грамма амитала натрия, чтобы отключиться.
— Это вредно и опасно.
— Принимаю из-за вас, из-за той напраслины, которую вы мне шьете.
В моей голове бежала череда версий. Зачем он пришел? Сообщить какой-нибудь факт? Почувствовал опасность? Угрожать? Сделать чистосердечное признание? Разведать? Похоже, пришел нападать.
— Господин Рябинин, вы вообще не имеете права расследовать это дело.
— Почему же?
— Не разбираетесь в живописи. Вы гуашь от сангины не отличите, мольберт перепутаете со стиральной доской, натурщица для вас всего лишь баба…
— Анатолий Захарович, у меня есть эксперты, которые установили то, что вы подделывали…
Он не дал мне кончить фразу, возмущенно дернувшись торсом. Борода задрожала, глаза блеснули медным отсветом, красное лицо стало мокрым, словно кровь просочилась сквозь кожу. Я слегка отпрянул, хотя нас разделял стол.
— Рябинин, лезешь туда, где ни ухом, ни рылом? Великие художники делали копии своих картин, которые не отличить от подлинников. Подделки имеют право на жизнь. Во время второй мировой войны на рынках Осло появились поддельные картины Гейнсборо, Курбе и Тернера — писали местные безработные художники. Вы знаете, что есть сомнения в подлинности Моны Лизы: не моей, а той, настоящей? Музеи мира набиты подделками…
Его дыхание прервалось — от злобы. Но злость вонзилась и в меня. Наглость преступника особенно цинична. Захотелось его остановить резко и грубо. Не криком же? Ведь не допрос, хотя ему пора предъявлять обвинение и допрашивать в качестве обвиняемого.
— Анатолий Захарович, за что вы убили жену? — все-таки не выдержал я.
— Ха-ха!
— Нечего ответить?
— Она скончалась от желудочной инфекции.
— Ее отравили.
— Ваша очередная безумная версия?
— Анатолий Захарович, вы, наверное, не знаете, что многие яды сохраняются в теле очень долго?
— Где, где возьмете ее тело?
— Проведу эксгумацию.
— А я не дам согласия, ясно?
Выкапывать тело умершего человека нельзя без разрешения родственников. Умершего. А погибшего в результате уголовного преступления? Не за этим ли и пришел: пугнуть меня и расследование притормозить? Он вообще вел себя для убийцы нетипично. Например, почему…
— Анатолий Захарович, Елизавета Монина была вашей натурщицей. Почему же нет ни одной картины, где бы она позировала? Ни у вас в мастерской, ни в галерее музея?
— Писать ню я вообще не люблю. Обнаженное дамское тело возбуждает.
— Анатолий Захарович, а не потому ли, что Монина не была натурщицей?
— Иннокентий трепанулся? — почти беззлобно заключил художник.
Если Иннокентий трепанулся, то я сегодня разболтался. Точнее, пробалтывался. Выходило, что не я получал от него информацию, а он от меня. В допросе это допустимо, когда одни сведения как бы меняешь на другие. Тут на что выменял?
— Анатолий Захарович, так кто же Елизавета Монина?
— Какое это имеет значение, когда ее нет.
— Почему же вы о ней не беспокоитесь, не ищете?
— Искать ваша обязанность.
Наша. Но я повидал мужей, убивших своих жен. Они были нервны, суетливы и суперэмоциональны. Переживали свое горе уж слишком нарочито, и бывало, что им верили. Один супруг, задушивший жену, две недели с горя не ел — тошнило от вида пищи. Правда, имитация горя получалась тогда, когда убивали своими руками. По моей версии, бойфренда Мониной и ее саму художник загубил при помощи Нонки со товарищем. Поэтому он оставался спокоен. Ну, коли пошло в открытую, я рубанул:
— Парня в желтых подтяжках грохнули из ревности. А Монину-то за что?
Художник не взорвался, чего я ожидал, а выжал улыбку почти снисходительную:
— Рябинин, не боитесь попасть впросак, как тот следователь, который вел дело Ореста Кипренского?
— Художника позапрошлого века?
— Именно. Его тоже обвинили в убийстве натурщицы. Кипренский вынужден был покинуть Италию и вернуться на родину. Но клевета его преследовала и в России.
— А Кипренский не убивал?
— Убил его слуга Анжело.
К разговору я охладел — не из-за Кипренского. Из-за бессмысленности этой непроцессуальной встречи. Я не уличал, не приводил доказательств и, главное, не вел протокола. Поэтому спросил вроде бы о другом и как бы отстраняясь от его визита:
— Анатолий Захарович, не понимаю… Художник не без таланта, известный, все есть — и замешан в криминале. Вам денег не хватало?
— Денег всегда не хватает, — обронил он.
— Мне всегда казалось, что для человека искусства деньги не главное.
— Деньги — это право.
— Право блистать в ресторанах, на презентациях, в компаниях?
— В том числе.
Он встал и отошел к двери. Мне показалось, что там, у порога, его борода взметнулась дыбом. Голосом, тоже взметнувшимся, он изрек:
— Сергей Георгиевич, такого непрофессионализма я от вас не ожидал.
Если бы он меня обругал, даже бы обматерил, я бы лишь отмахнулся. Но упрек в профессиональном упущении всегда задевает. Поэтому спросил я с раздражением:
— Что еще выдумали?
— Сергей Георгиевич, Елизавета Монина вернулась.
— Где… она?
— Дома, в моей мастерской.
35
Часто удивляюсь: как мне удалось столько лет проработать следователем? При моем-то характере — при моей обидчивости, мнительности и ранимости? Следователь должен уметь сбрасывать неприятности одним движением бровей, потому что проколов на дню больше, чем горошин в стручке.
Я сидел понуро. Где и в чем я дал маху? Работал, как и положено, по выбранной версии. Но ведь любая версия — это упущенные другие версии.
Я считал, что художник организовал два убийства — Мониной и ее бывшего сожителя, человека в желтых подтяжках. Сделал это руками Нонки и Дохлого. Если Монина жива, то версия пошатнулась. Да и подозрение насчет отравления жены ослабло. Мотивы у художника были веские — боялся разоблачения, — но достаточные ли для столь тяжкого преступления, как убийство?
Вот работенка у меня: человек нашелся, жив, а я как в воду опущенный… Видите ли, моя версия не сработала.
Леденцов и Палладьев вошли в кабинет шумно, будто на улице маршировали и никак не могли остановиться. Я их остановил, предложив сесть. Майор улыбнулся самодовольно и разложил передо мной дактилоскопические таблицы. Я принялся изучать заключение эксперта. Оперативники выжидали, разумеется, с самодовольными выражениями лиц.
— О! — вырвалось у меня, если и не самодовольно, то довольно. — На картине, на первом слое краски, отпечаток пальца Анатолия Захаровича.
Если с убийствами еще надо думать, то от хищения картины ему не отвертеться. Впрочем, какое убийство, если Монина вернулась. Мою беспокойную мысль Леденцов засек:
— Теперь отыскать бы труп Мониной…
— Зачем же труп, когда можно живую.
— Живую… что? — не понял майор.
— Отыскать.
— Где?
— Я