— Кто вы? — почти беззвучно спросил Геннадий.
— А тебе не все равно?
— Что вам надо?
— Этот вопрос по существу.
Геннадий не испугался — для испуга нужно время. Ему казалось, что он не дома; он слишком глубоко нырнул, кончается воздух и тело слабеет. Надо сделать рывок и вдохнуть в полную силу легких. Он рванулся.
— Не будь фанычем, — посоветовал бородатый.
— Кем?
— Чайником, говорю, не будь.
— Немедленно меня отпустите.
— Куда?
— Домой.
— Так ты дома.
Геннадий попробовал сесть. Затекшие ноги стянуты ремнем. Он иногда принимал на ночь снотворное. Может быть, съел пару таблеток, забыл и никак не может проснуться? Но худощавый человек с тощей бородкой… Иссякающим голосом студент промямлил:
— Что вы хотите?
— Вот деловой разговор.
— Ну, так что?
— Выкупа.
— Деньги на столе в коробке.
Бородатый прошел к столу, глянул в коробку и скривился, показывая крупные желтые зубы:
— Шутишь, фраер?
— У меня больше нет, я студент.
— А мне деньги твои до лампады.
— Что же вам нужно?
— Картина.
— Берите со стены любую.
Бандит вздохнул, обдав Геннадия алкогольным смрадом, когда пьется и курится не сегодня и не вчера, а постоянно. Не перепутал ли алкаш квартиры? И где Нонна? Видимо, закрылась в ванной.
— Фраер, а любая картина мне не годится.
— Какая же годится?
— Та, которая стоит двести пятьдесят тысяч долларов.
— Я вас не понимаю.
Геннадий закрыл глаза, чтобы не видеть этого изможденного алкоголем лица. Бородку грязную, висящую серой мочалкой. Позвать Нонну? Экстремалка и преподает физкультуру… Но ведь девушка. Навлечь на нее опасность?
Бандит ребром ладони ударил его по шее. В глазах потемнело, затем позеленело и поголубело. Геннадий задышал часто, словно в квартире кончился воздух.
— Фраер, это не удар, а так, вроде пощечины. Глянь на мою руку. Видишь на запястье пять точек наколки? Это значит «в кругу друзей». А кисть? Костяной нарост. Не рука, а клешня. Я твою башку расколю одним ударом. Так где картина?
— Нет никакой картины.
— Как же нет… Художника Филонова.
— Откуда?..
— Родственница Филонова подарила твоему деду.
Геннадий пошевелил руками. Свободны… Вцепиться в жилистую шею бандита… Или ударить наотмашь… Отключить на минуту и позвать Нонну. Распутать ноги… Вскочить… Сознание Геннадия крепло, придавая крепость и телу.
— Фраер, так где же картина?
— Не знаю.
— Ты горбатого не лепи.
— Я ничего не помню.
Черепаха втягивает голову под панцирь, ежик сворачивается в клубок… Геннадий закатил глаза: его ведь шарахнули по голове и он мог все перезабыть. Он застонал:
— Голова болит, отключилась…
— Значит, хочешь?
— Чего хочу?
— Стать инвалидом первой группы.
— У меня провал в памяти.
— Сейчас тебе память вернем. Бить такого дохлого фраера не интересно. Слыхал, что СПИД неизлечим?
— Не понимаю…
— Сейчас тебя СПИДом заразим, образованец долбаный.
Геннадий скосил глаза: как заразят… Уколют? Деревянные пальцы бандита не годны для такой мелочи, как шприц. Лечить СПИД скоро научатся… Лишь бы кости не ломали.
— Фраер, не пугайся, колоть не буду. Мы тебя заразим в натуре, путем секса.
Мысль, как холодная вода, плеснула студенту в лицо — это же сон. Подобного в его жизни не было и быть не может. Надо проснуться… Он рванулся и сел.
— Ничего у тебя не выйдет!
— У Нонки-то? Она покойника сделает сексуальным маньяком. Сейчас она тебя трахнет, а у нее СПИД. Нонка, входи!
Дверь распахнулась. Теперь студент уже не сомневался, что этот кошмар происходит во сне. Потому что вошла Нонна. Она, глаза стали еще уже, словно их только что прорезали… Темная челка дрожит от скрытого нетерпенья… Скорым движением рук она начала раздеваться. Туника уже на полу… Лифчик брошен под ноги… Бандит от радости хлопнул себя по лбу и взревел:
— Нонка, лезь на него, как в американском кино, а я с него брюки стащу!
Ее груди неожиданно провисли мокрыми тряпками, словно потекли на плоский серый живот; соски не розовели, а белели, как свежее сало. Нонка медленно стянула трусики, перешагнула их и коленями примкнула к его груди. Рыжеватый и какой-то щипаный лобок оказался на уровне его глаз. У Геннадия перехватило дух от страха: свиные соски, щипаный лобок… Это от СПИДа?
— Перестаньте, — громко сказал он и добавил уже шепотом: — Картина под обоями.
6
С возрастом трудностей прибывает. Разных, в том числе психологических. Например, лица молодых коллег скучнеют, когда я рассказываю о расследовании прошлых уголовных дел. Им все это кажется устаревшей чепухой, не достойной внимания. Мои молодые коллеги поклоняются современности: то, что прошло, — то устарело. Подходят к жизни, как к телевизору новой модели.
Да, киллеров и компьютеров не было. Но жизнь-то не от достижений техники, а от людских взаимоотношений. В мире мало что меняется, потому что не меняется человек.
Прокурор района, которому я частенько перечу, отправляя меня на место происшествия, улыбнулся значительно: «Вы таких дел не расследовали».
Взрыв в развлекательном центре «Бум-Бараш», в котором были накручены все современные забавы. Дискотека, бары, рок-музыка, бильярд, подиум, казино, ресторан, боулинг… В этом боулинге один шар и взорвался, разворотив зал и ранив человек десять. Цель покушения выяснилась довольно скоро — конкуренция.
Я понял значительность улыбки прокурора: мол, раньше боулингов не было и шары не взрывались. Но пятнадцать лет назад я вел дело — да не одно такое, — когда конкурент швырнул в кооперативный ларек бутылку с зажигательной смесью. В чем же отличие? Вместо модного шара для боулинга бутылка из-под водки? Психология преступлений едина до зеркальности.
Весь день я писал протокол осмотра и допрашивал людей. От менеджеров и администраторов, от директоров и со-директоров, от барменов и секьюрити у меня отяжелел затылок — вся усталость скопилась в нем. Я отказался от милицейской машины и побрел домой пешком, чтобы затылочная тяжесть распределилась по всему телу. Чашку бы кофе…
Название улицы показалось знакомым. Ну да, по визитке художника. Вот и его дом, номер которого — сто — легко запомнился. Зайти? Чашку кофе…
Мастерскую искать не пришлось — она занимала всю часть полуподвала. Я позвонил…
Художник молчаливо уставился на меня неузнающим взглядом. Оно и понятно: после случайной встречи на выставке прошел почти месяц.
— Анатолий Захарович…
— A-а, юрист. Сейчас вспомню: Сергей Георгиевич. Прошу.
Мастерская оказалась просторной до бесконечности и сумбурной, как сюрреалистическое нагромождение. Проще говоря, художественно оформленная свалка. Мольберты, кисти, холсты… Начатые рисунки, неоконченные картины, какие-то намалевки… Рамы, гипсовые маски, бутыль с уайт-спиритом… Художник водил меня, как экскурсовод по музею.
— Сергей Георгиевич, знаете, почему есть художники?
— Ну, искусство…
— Человек видит красоту.