— Динара, самыми сексуальными мужчинами считаются испанцы.
— У быков насмотрелись.
И качнулась. Ее тревожный взгляд навел на догадку, что качается она, Людмила. Надо локтями упереться в стол. Но и он вроде поехал…
— Что с тобой? — спросила Динара.
— Мне плохо…
— Надо на воздух, мужчина, помогите.
Бородатый вскочил с готовностью. Они подхватили Людмилу, ноги ее волочились по асфальту. За утлом была захудалая гостиница. Эта тройка, смахивающая на загулявших друзей, подошла к входу, где стояли два чернявых парня. Одни спросил:
— Гейша, ты?
— Ну. Телка нужна?
— Продаешь?
— Да, за двести долларов.
— Загнула.
— Так на всю ночь.
— Ладно.
Парень достал деньги и отдал Динаре. На какой-то момент Людмила проснулась-очнулась, дернула руки и, осознавая реальность, забормотала:
— Ребята, пустите… Я не проститутка…
— Заткнись, деньги за тебя уплачены…
10
Когда слышу о жертвах в Чечне или о количествах трупов при ликвидации мафиозных структур, то чувствую ощутимый укор. От кого, за что? Там где много жертв, там и борьба с преступностью. А у меня? Бандформирования и озверевшие маньяки редки — пожары чаще. Конечно, случаются шумные разборки… Поэтому и занимаюсь старушками, у которых подменяют картины.
Если вдуматься, то о преступности помалкивают и пресса, и литература, и кинематограф с телевидением. Как? Все пестрит от крови и выстрелов. Бандиты, мафия, киллеры… Но по серьезному счету это выдумки, потому что восемьдесят процентов убийств совершаются на бытовой почве. Восемьдесят! О них пишут, их изучают? Нет, потому что обывателю это неинтересно.
Ну, о дамских романах сказать нечего: авторы ни криминала не знают, ни жизни. Выдумывают глупо и бесталанно, Мне представляется весь процесс: писательница на кухне пьет кофе и сочиняет, читательница на диване вяжет и читает.
А вот никак не избавиться от печального образа старушки, у которой подменили картину. Она принесет ее. Но что я понимаю? Позвонить в антикварный отдел ГУВД, где есть специалисты? Впрочем, я же знаком с художником…
В конце дня, когда от сидения за столом и допросов во мне все отупело, я запер кабинет и вышел не проспект. Врачи говорят, что в день надо сделать десять тысяч шагов. А сколько шагов до художника?..
Похоже, он мне обрадовался. С чего бы? Как радуется любой выпивоха новому гостю. Не знаю, был ли он пьян, но его обволакивал ощутимый коньячно-дезодорантный запах.
— Творите, Анатолий Захарович?
— Что делать, если случай не подворачивается?
— Как понять «случай»?
— В Амстердаме чудак за один доллар купил у букиниста книгу. А в ней три листочка с набросками. Показал спецам. Рука Рембрандта. Оценили в пятьдесят тысяч долларов.
— Анатолий Захарович, я думал, что художники мечтают не найти рисунок Рембрандта, а творить как Рембрандт.
— Это невозможно.
Разумеется, мы оказались в комнатке-отсеке у полированного пня, блестевшего не столько своей поверхностью, сколько стеклом бутылок и рюмок. Одна из них оказалась в моей руке, само собой, с коньяком.
— Анатолий Захарович, за ваше творчество.
Мы выпили и закусили грушей. Художник не то чтобы возразил, но легонько посетовал:
— Истинное творчество теперь не в почете.
— Помню, признавались, что художник вы успешный…
— Да, но не продвинутый.
— Не понимаю.
— Я работаю в реалистической манере. А в моде арт-драйв. Надо не восхищение вызывать, а зрителя ошарашивать. В Латвии есть Художественная академия для животных. На разлитую гуашь выпускают кошек, собак, кур… А потом их на чистую бумагу. Затем в рамку. Картина готова. Этого сюра уже была выставка.
В лице художника краски прибыло, но, похоже, красный цвет он любил. Бордовый жилет и розовеющая от него борода… На полу бутыль со светло-коричневой жидкостью: когда я менял ракурс, она тоже розовела. Какой-то лак или коньячок?
— Анатолий Захарович, но ваша Мона висит в музее…
— Всего одна картина.
— Кстати, где же ваша модель?
— Что вы имеете в виду?
— Натурщицу.
— Ах, Лизетту…
Художник порывисто налил себе коньяку и также порывисто выпил. Затем долго оглаживал бороду, словно хотел придать ей правильное, более вертикальное направление. Этой заминки я не понимал.
— Сергей Георгиевич, Лиз отлучилась.
— Надолго?
— Мне неизвестно.
— Как?..
— Смылась она.
Брошено как можно беззаботнее. То ли сказалась моя профессия, то ли въедливый я от природы, то ли его борода дрогнула, но мой вопрос прозвучал излишне строго:
— Смылась — куда?
— Куда смываются женщины?
— Ну, к родственникам, домой…
— Здесь ее дом.
— Анатолий Захарович, вы намекаете на любовника?
— Вернется.
Я огляделся. Краски, рамы, холсты… Какие-то рулоны… Один стол завален каталогами музеев и галереей Европы… А где признаки дома? Чайник, кастрюли, банки с крупой…
— Анатолий Захарович, дамский плащ висит… Ее?
— Да.
— Тапки под тахтой…
— Ее.
— У нее были две дамские сумочки?
— Почему… Одна.
— Вон та, которая на стеллажике…
— Да, ее.
— Сбежала без сумочки?
— Лиза сумасбродна.
Следователь не то чтобы всех подозревает, но он видит мелочи, другими не замечаемые; для многих событий следователь допускает иное развитие, поскольку привык мыслить версиями. Тут версий могло быть с десяток, поскольку я не знал характера Лизетты, да и жизни художника не знал. Мне просто захотелось ему помочь.
— Сергей Георгиевич, а чего вы так запали на мою натурщицу?
— Еще в музее вам сказал, что меня поразил ее мученический взгляд.
— Это не ее взгляд, а мой талант.
— Вот и хотелось бы сравнить.
Я ведь пришел сюда за информацией: что за картина про Садко и подводного царя, могли быть к ней эскизы и Репин не японец ли? Глаза художника красновато блеснули.
— Если через неделю не явится, приму меры.
— Какие?
— Вы же юрист… Где найти частного детектива?
— Анатолий Захарович, моя помощь не устроит?
— Вы же не частный детектив.
— Нет, я следователь прокуратуры.
11
У майора был жизненно полезный принцип: если можно двигаться, двигайся. Поэтому меж окном и сейфом угрюмо тяжелела двухпудовая гиря, дожидаясь, пока ее двинут. То есть выжмут. Майор хватал ее, стоило кабинету опустеть, но оперативники в нем толпились постоянно.
О принципах: в юности их было много, но с годами они тускнели и выходили из употребления, как поношенные костюмы. Гирю жал множество раз, а теперь вроде бы надоело; раньше утренний душ принимал ледяной, а теперь слегка подпускал воды горячей; раньше перед работой съедал миску каши, а теперь тарелочку…
Сработала внутренняя связь. Угрюмо-приказной голос сообщил:
— Леденцов, из музея звонили…
Майор не отозвался, потому что дел по его линии в музее быть не должно. В голосе звонившего угрюмости