— А сами вы не помните? — поднял брови Манн. — Вы подтверждаете, что убили Койпера?
— Я? Да что вы! Конечно, нет! У меня и в мыслях…
— Только что вы сказали — повторяю вашу фразу: «Значит, это был я».
— Я, — кивнул художник. — Но не тот я, что сидит перед вами.
— Да? А какой? Вас что, несколько? Братья-близнецы? Ну конечно, если там был ваш брат, он мог быть одет не так, как вы, потому вы и спросили… У вас нет братьев, Христиан, тем более — близнецов.
— Нет, конечно, — согласился Ритвелд. — Зачем мне убивать Альберта?
— Чтобы он молчал о вашей афере, — пожал плечами Манн. — Вы решили, что он — шантажист, платить не собирались…
— Тогда я должен был убить еще и Питера, верно? Он тоже знал. И Кристину. Та тоже знала, верно? Альберт сделал глупость, рассказав тебе, но ты знала, и я знал, что ты знала, — я это понял, увидев, как ты вела себя на выставке. Значит, и Кристину я должен был убить, дорогой Тиль?
— Вы сказали: «Значит, это был я».
— А вы решили, что это признание. Да, я понял, что это был я. Другой. И я вот о чем думаю: если облить эти картины бензином, у меня есть канистра, должно хватить… Облить и поджечь, и чтобы все сгорело, как тогда в типографии. Дотла. Тогда Альберт окажется живой? Должен оказаться. А мы все — мы будем помнить, что происходило, или память наша тоже изменится, и вы, дорогой Тиль, перестанете понимать, что вас сюда привело, а я напрочь забуду о том, что просил вас расследовать убийство, — действительно, как я смогу это помнить, если Альберт не умрет… или лучше сказать — не умер…
— Пожалуйста, — прервал Манн быструю и бессвязную речь Ритвелда. — Я понимаю, что вы хотите мне внушить. Это не убедит ни Мейдена, ни, тем более, суд. Это не убедит никого, даже Кристину, посмотрите, как она на вас смотрит — будто увидела привидение.
— Вы понимаете? — взмахнул руками художник. — Вы? Тиль, вы замечательный сыщик, вы дали ответы на все занимавшие меня вопросы. Но понять вы не смогли ничего. Извините. И я не хочу, чтобы вы понимали. Точка. Вы получите свой гонорар, когда я продам картины. А доказать, что именно я убил Альберта, вы не можете. И Мейден не сможет. У вас есть коробочка с ядом? Есть что-то, кроме рассказа Кейсера, а он наверняка не пойдет к Мейдену, он еще не сошел с ума, чтобы рассказывать в полиции историю, в которую никто не поверит. Что у вас есть против меня? Ничего. Верно, Кристина?
— Наш контракт не завершен, — упрямо проговорил Манн. — Были два вопроса. Первый — кто убил Койпера. Ответ — вы. Второй — кто вас шантажировал? На этот вопрос я пока не получил ответа.
— Получили, Тиль. Это тоже был я, успокойтесь.
— Звонили сами себе? — усмехнулся Манн.
— В некотором роде.
— Послушайте, Христиан, — сказал Манн. — Вы убили Койпера и признались в этом. Конечно, есть противоречия, но я с ними разберусь, будьте уверены. И не нужно мне вашего гонорара, неизвестно еще, насколько он велик.
— Доброе имя дороже, — кивнул Ритвелд.
— Вам смешно? Но для меня действительно…
— Послушайте, вы оба, — голосом, напряженным до такой степени, что, казалось, сейчас сорвется на крик, сказала Кристина. — Хватит паясничать. Тиль, вы ничего не поняли в том, что сами обнаружили. Христиан, начните с начала — я хочу знать, я имею право, вы согласны?
— Да, — серьезно сказал Ритвелд. — Вы имеете право знать. Проблема в том, что такое знание. Что такое истина. Я с самого начала знал все. Но я знал, что то, что я знаю, — вовсе не то, что захотят знать остальные. Полиция, к примеру. Тогда я позвонил вам, Тиль, и попросил провести расследование. Я готов был принять любой ваш вердикт, но был убежден, что истину в моем понимании вы не раскроете. Так и произошло. В вашей версии множество прорех, но вы в ней убеждены, потому что глаза у вас направлены вовне, а нужно, чтобы они смотрели внутрь, в глубину. Впрочем, в ваших способностях я убедился — в конце концов, вы сведете концы с концами, отыщете если не факты, то их заменители, такие, чтобы можно было сложить мозаику исключительно из тех элементов, которые представляются вам ясными, доказанными и однозначными. На самом деле все не так, но это вас не будет беспокоить, потому что в любой картине главное — ее завершенность с точки зрения создателя, то есть вас.
— Не я дописываю картину, — пробормотал Манн, — а полицейское следствие и суд.
— Суд! — воскликнул Ритвелд, взмахнув руками. — Ваш суд оценивает вашу истину. А мою истину оценивает суд толпы. Оба суда уверены в своей оценке. Оба опираются на законы. Первый — на уголовное право. Второй — на законы художественного восприятия, такие же объективные, как закон Ома или Тициуса-Боде.
— Пожалуйста, — устало проговорил Манн. — Я не хочу спорить о вещах, в которых мало понимаю. Вы сами согласились: я сделал то, что вы просили. Нашел убийцу. Вы признались. Это, конечно, не доказательство. Доказательством может стать коробочка с ядом, на которой были бы ваши отпечатки. И знаете, что я вам скажу? Она где-то здесь. Вы могли, конечно, выбросить коробочку в окно, когда выходили готовить кофе, но, скорее всего, не сделали этого, потому что предполагали, что коробочка еще может вам пригодиться. Мало ли что… К тому же она такая маленькая, и спрятать ее легко. Тем более что полиция, надо полагать, не станет подозревать именно вас, потому что не знает о подмене картин. Мне вы рассказали — зачем, кстати?
— Я хотел знать, — твердо сказал Ритвелд. — Я хотел знать, к какому выводу придет человек, имеющий полную информацию о происходившем. Полную. Я ничего от вас не скрывал…
— Кроме коробочки, — вставил Манн.
— Господи, далась вам эта коробочка! — воскликнул Ритвелд. — Вы уверены, что она была на самом деле?
Манн промолчал.
— Вы доложите обо всем полиции? — деловито осведомился Ритвелд.
— О чем? — спросил Манн.
— О ваших выводах.
— Меня наняли вы. Перед вами я отчитался. Могу прислать письменный доклад.
— И послать в полицию копию. Вы так и сделаете?
— Я обязан, — сказал Манн.
— Вы не работаете в полиции, — напомнил художник.
— Я обещал Мейдену сообщать обо всех найденных мной уликах и сведениях.
— Вот странно, — сказал Ритвелд, глядя в пространство. — И вы, и я пришли к одному и тому