– Алло!
– Здравствуйте, падре! Это Леваль.
– Здравствуй, Хейт. Ты куда пропал? – В голосе Фурье слышалось раздражение.
– Был занят. Я в России.
– Ты нашел что-нибудь?
– Нет, падре. Я звоню сказать, что прекращаю поиски и больше не работаю на вас.
Фурье помолчал.
– Хейт, ты хорошо подумал?
– Да, святой отец. Я устал. Я просто хочу жить жизнью обычного человека. Преподавать в Академии, возможно, завести семью, в выходные…
– Хейт! – Перебил его кардинал. – Ты уверен, что понимаешь последствия своего решения?! Это твоё последнее слово?
– Да, падре. Это моё последнее слово.
Фурье повесил трубку.
Воспоминание об этом разговоре и сейчас неприятно царапало Хейта, а потому он предпочёл отогнать его, насладившись утренней прогулкой. Петербург удивил Леваля чистотой улиц, фасадами домов, не тронутыми безобразными граффити, как на улицах его родной Италии, обилием кофеен с превосходной свежей выпечкой и вкуснейшим кофе. Сегодня он решил посвятить день осмотру русского храма. Он не мог выговорить его название, но помнил рассказ о нем своего друга, Паоло, преподавателя кафедры архитектуры. Паоло был странным и замкнутым человеком, дружил в Академии с одним лишь Хейтом, и одному Богу известно, почему. Странности в его поведении не отворачивали, а почему-то, наоборот, притягивали Леваля. К примеру, когда к Паоло в дверь звонили, он надевал верхнюю одежду и шел открывать. Если гость был для него нежелательным, Паоло говорил, что как раз собирался уходить. Когда же к нему заглядывал Хейт, чудак радостно сообщал, что только вернулся, и еще не успел раздеться. На взгляд Хейта, это было удивительно умно. В прошлом году Паоло провел отпуск в России и привез во Флоренцию уйму впечатлений. Хейт тогда со снисхождением слушал эти диферамбы, но рассказ об одном храме запомнил. Паоло рассказывал о нем, как об одном из удивительнейших образцов русской церковной архитектуры. На итальянском его название звучало как что-то вроде «Базилика Иисуса на крови». Поиск Гугла подкидывал красочные фото церкви с купольной крышей, раскрашенной как рождественская игрушка, и Хейт решил, что посмотреть на неё вживую будет интересно. Судя по карте, цель его утренней прогулки должна была появиться за поворотом. Он медленно добрел до конца проулка и уперся в ограждение канала, повернул голову и удивленно присвистнул. Картина была величественной! Небольшой канал, облицованный гранитом, уходил вдаль ровным геометрическим рукавом, открывая глубокую перспективу. Ритм задавали чугунные перила, подчеркивающие строгость композиции, в глубине которой открывался великолепный девятикупольный собор красного кирпича, выполненный в русском стиле. Хейт с удивлением подумал, что собор очень похож на знаменитый московский, расположенный на Красной площади, и прочно занимавший в его голове место визитной карточки России, наряду с башнями Кремля. Луковичные купола, согласно православной традиции, символизировали стремление Человека, его помыслов, ввысь, то есть к Богу. Леваль, разумеется, об этом читал, но видеть приходилось впервые. Сам он склонялся к мнению, что такая форма купола появилась за счет смешения культур и огромного влияния Востока на формирование традиций архитектуры этой огромной страны.
Он уже подходил к храму, намереваясь осмотреть его внутри, когда услышал, как звонит телефон. Номер знала лишь Мира и со вчерашнего дня кардинал Фурье. Номер был незнаком.
– Алло.
– Здравствуйте, сеньор Леваль. Это Мира.
– Добрый день! Я узнал. – Хейт улыбнулся. Значит, все же он ей нужен. – Вы можете звать меня Хейт.
– Вы были правы, Хейт. Мне необходима ваша помощь.
– Я вас слушаю.
– Я достала послание от вашего деда. Оно действительно содержит следующий ключ. И я…
– И вы не можете его разгадать. – Закончил за Миру Леваль.
– Да, это так.
– Мои условия не изменились, Мира. Я хочу участвовать в поисках.
– Какие у меня гарантии, что вы сможете мне помочь?
Она нравилась ему всё больше. Молода, но так безупречно умеет выделять важное и мыслить рационально.
– Пришлите мне фото ключа, я посмотрю, и если сумею понять, о чем речь, перезвоню. Имейте ввиду, я поделюсь с вами своими соображениями только в случае, если буду в деле.
– Хорошо.
Она повесила трубку, и нервы Хейта натянулись, как струны на мандолине бродячего музыканта. Он смотрел на экран и напряженно ждал. Полминуты, прошедшие после их разговора, показались ему вечностью. Наконец, телефон оборвал его мучения коротким сигналом. Леваль тут же открыл полученное фото.
Vi himpo evaoza efopo!
Miaao hsvs hippi tosmmi
Neo civzeas rip zirs hippe Civmori avozai
Pbgi ho abaad poae! Evaoae gio vi!
II/V/MDLIV VENICE
Он расхохотался так громко, что на него стали оглядываться прохожие.
– Mi scusi, signori [49], – он театрально поклонился молодому человеку, пытавшемуся сделать селфи на фоне храма.
Дед знал толк в ребусах и загадках, которые мог разгадать лишь один человек. Мама. Или два. Мама и сам Хейт. Когда она была маленькой, пожаловалась отцу, что мальчишки читают её письма, которые она пишет Баббо Натале [50] к Рождеству. Отец придумал специальный шифр, которым маленькая Мари стала засекречивать свои письма. Мальчишки быстро потеряли к ним интерес, а Мари, повзрослев, научила этому шифру и своего сына Хейта. Он набрал номер Миры.
– Я посмотрел и знаю, как это расшифровать.
– Хорошо. Когда вы сможете прийти?
Хейт посмотрел на часы.
– Я буду у вас в полдень.
– Договорились.
На колокольне собора зазвонили колокола, разливая чистые, переливчатые звуки над проснувшимся городом. В воздухе пахло липами, и цветущим жасмином, по каналу тихо прошел прогулочный катер. Леваль поднял голову и посмотрел в ясное голубое небо.
– Grazie mamma! [51]
Миру он застал выходящей из дома. В открывшуюся дверь были слышны звуки перфоратора, очевидно, в особняке шли какие-то строительные работы.
– Здравствуйте, Хейт! Я как раз собиралась вам звонить. У меня очень шумно, давайте пройдем в кофейню, тут рядом, за углом? – предложила она.
– С удовольствием выпью чашечку, – кивнул Леваль.
Пока они шли по улице, Леваль в очередной раз восхитился правильными чертами её лица и глубокими, умными глазами. Сегодня на Мире было кремовое платье, выгодно подчеркивающее прекрасную фигуру и неброский, со вкусом нанесенный макияж. Веки чуть припухли, она то ли спала сегодня допоздна, то ли плакала, но эта припухлость её отнюдь не портила, скорее, наоборот, делала лицо менее строгим и более живым. Хейт про себя отметил, что на его родине женщины так, к сожалению, больше не одеваются. Неброские цвета, майки, худи, джинсы и оверсайзы… В России всё обстояло иначе. За последние несколько дней он потерял счет девушкам, которые хоть сейчас могли бы сняться в каком-нибудь фильме, причем они встречались ему прямо посреди улицы, вызывая в