– Люди до сих пор приносят цветы, – сообщил Билл. – Это так трогательно.
– Разве?
– Мне кажется, да.
Когда я лежала в больнице, происходило то же самое. Мою палату завалили новыми игрушками и ношеной одеждой. И букетами белых цветов. Как будто я умерла. Доктор Кэй попросила медсестер рассортировать все это и прикрепить ярлыки. Категории следующие: «Приемлемое», «От души, но мимо», «Нечто сумасшедшее».
– Как вы думаете, они поняли суть дела и что из этого может получиться? – спросила я. – Я имею в виду – комитет?
– У них есть цифры.
– Да, цифры есть.
– А вы все так и представляли? – спросил Билл и энергично стукнул по двери.
Мне вдруг захотелось напугать его и сказать: «А вы не хотите посмотреть, что там внутри?»
– Нет. То есть я никогда не представляла.
«А вот он представлял», – подумала я.
Он часто себе это представлял.
Я подошла к машине и взялась за ручку двери, ожидая, когда он разблокирует замок.
– Когда вы приедете в следующий раз, все уже будет снесено, – сказал Билл.
– В следующий раз? – переспросила я.
По дороге назад, когда мы доехали до конца Мур Вудс-роуд, я указала на место сразу за перекрестком.
– Вот здесь меня и нашла та женщина. В тот день, когда мы освободились.
– Прямо на этом самом месте?
– Да, где-то здесь. Знаете, что она сказала потом, когда у нее брали интервью? Она подумала, я – упырь какой-то. Так и сказала. Подумала, будто я – мертвец.
Я приготовилась мило улыбаться. Такое выражение лица я обычно делаю, когда прохожу контроль в аэропорту или даю интервью. Или когда мне что-то нужно.
– Можно задать вам вопрос?
Он взглянул на меня и отвел глаза.
– Почему Мать выбрала исполнителем воли именно меня?
– У меня нет ответа на этот вопрос.
– Да бросьте, Билл. Вы помогали мне, организовывали встречу, договаривались со специалистом по завещаниям. Вы должны были очень хорошо ее узнать, чтобы так заморочиться со всем этим.
– Но это ведь моя работа.
– Разве?
Он шумно выдохнул, щеки у него сдулись. Я порадовалась, что за рулем сидит он и мне можно рассматривать его сколь угодно пристально.
– Ну хорошо. Мы с ней действительно очень ладили. И я на самом деле хотел ей помочь. Вы просто не представляете себе, насколько она была беззащитна. Вся эта злоба, с которой она столкнулась, лишь потому что осталась жива. Но вы, наверное, не захотите об этом слушать. О размере камеры, о насилии, о матерях, которых она встречала в столовой…
– Нет. Не захочу.
– И это все-таки моя работа. Я всегда думал, что стану специалистом по правам человека. И так буду помогать людям. Буду барристером [44]. Думаю, на это у меня просто не хватило ума. В Лондоне сразу после университета я ходил на все собеседования подряд. И нет, моих способностей и близко не хватало.
Мне представился Джей Пи, поднимающийся по огромной каменной лестнице, с зажатыми в руке документами, – вот уж кому ума точно было не занимать.
– А эта работа тоже дает мне возможность помогать. Помогать людям, которые, как все считают, не заслуживают никакой помощи.
Его ладони оставляли на руле влажные отпечатки.
– Как бы то ни было, если вы спрашиваете меня, я отвечу: я думаю, что она уважала вас больше всех.
– Правда? – произнесла я. – Не ожидала. Нет, правда, для меня это настоящий сюрприз.
Я заставила себя рассмеяться, хотя ничего смешного не видела. Больше всего мне хотелось ударить Билла.
– Мне кажется, она пыталась. На самом деле пыталась. Она говорила о той стипендии, на которую вы могли претендовать, когда учились в школе. Рассказывала, что не одну неделю пыталась достучаться до вашего отца, капала ему на мозги, как она это называла. Говорила, что ей приходилось хитрить, всегда приходилось хитрить.
Мы проехали мельницу и свернули обратно к городу.
– Уж что-что, а хитрить она умела, – сказала я. – Этого у нее было не отнять.
– Знаете, что она сказала, когда я предложил связаться с вами? Когда она уже умирала? Я предположил, что вы можете приехать, если я вам сообщу обо всем. А она ответила: «Нет, нет, Лекс для этого слишком умна».
Краска залила его шею и щеки до самых ушей, на меня он больше не смотрел.
Я старалась придумать, о чем бы таком приятном нам поговорить остаток пути. Мне представилось, как через несколько часов он придет домой, где в микроволновке уже разогревается его ужин. Вцепится в рубаху и брюки, стащит их с себя и успокоится – благоразумно, в одиночестве – в своей тихой спальне. «Стерва неблагодарная». Хотя так он вряд ли подумает.
Он не стал выходить из машины, чтобы попрощаться. Я выбралась и встала на тротуаре, глядя на него сквозь открытое окно. Я вся вспотела в рубашке и костюме и стояла, обняв себя за плечи – чтобы он не увидел пятна.
– Я очень ценю вашу помощь, Билл. Но впредь не смогу ее принимать.
Он не смотрел на меня, его глаза не отрывались от скучной дороги.
– Ваш отец, – вдруг произнес он. – Вы думали когда-нибудь, что он с ней делал?
– Знаете, я как-то и без этого всегда находила, о чем подумать.
Эви ждала меня в комнате над пабом, такая крошечная на фоне двух кроватей. Бледная, ссутулившаяся, она все же улыбнулась мне, когда я вошла.
– Расскажи мне. Расскажи мне все.
– Как ты себя чувствуешь?
– Да все пройдет скоро. Ну же, Лекс?
Пока я принимала душ, она сидела в углу ванной, уперевшись позвонками в радиатор. Я поведала ей весь свой день, начиная с туалетной кабинки, жестикулируя в струях воды и выныривая время от времени, чтобы увидеть выражение ее лица.
– Ты их сделала, – произнесла она.
– Абсолютно.
Я рассказала ей о Билле.
– Как Мать ухитрилась обаять его?
И, наконец, о доме – она промолчала в ответ.
– Мне нужно снова там побывать, – сказала Эви. – А ты? Что ты почувствовала?
– Ничего, – ответила я.
– Фирменный ответ Лекс: «Ничего».
– Ну я не знаю, что тут можно еще сказать, – дом и дом. Ну теперь-то ты можешь рассказать мне, как ты себя чувствуешь?
– Так себе.
– Аллергия на Холлоуфилд? – Я пошутила, но Эви задумалась всерьез.
– Не знаю. Это началось, когда мы приехали. Это что-то вроде страха, я думаю. Ужас.
– Мы можем уехать, завтра же. Пожить в Манчестере или вернуться в Лондон. Поищи гостиницу…