— Ваше сиятельство… — начал он, голос срывался. — Ну почему нельзя было воспользоваться ружьём? Сразу бы — пиф-паф, и всё. Зачем такие сложности? Я чуть сердце не отдал, держа его…
Я вытер лоб рукавом, глядя на умирающего зверя. Его свечение постепенно угасало.
— Потому, Прохор, что подземелья — это особые под пространственные миры, со своим сохранением энергии. У нас с тобой оружие, созданное из материалов этих миров. — Я ткнул булавой в ближайший серебристый ствол. — Чем больше поступает неродной материи в подземелья, тем больше мир сопротивляется. Принесёшь ружьё, а он молниями с неба будет тебя бить. Были попытки в подземельях наладить производство современного оружия, но оно… меняло свои свойства. В общем, чем сложнее оборудование, тем непредсказуемо его поведение. А рогатина… она простая. Честная. Как и медведь.
Прохор молча кивнул, подошёл и с усилием выдернул рогатину из туши. Лезвие вышло со звуком, будто вытаскиваешь камень из грязи.
— Значит, так и будем? — спросил он тихо. — Дубиной да рогатиной?
— Пока что — да, — я наклонился, осматривая тушу. Внутри, среди каменных обломков и сияющей плоти, пульсировало что-то тёмно-синее, почти чёрное. Кристалл. Большой. — Но зато, — добавил я, выковыривая его ножом, — зато добыча того стоит. И шкура, наверное, сойдёт за броню.
— В следующий раз… — прохрипел Прохор, вытирая кровь с губ. — Давайте я буду добивать. А то у вас уже булава, а у меня — рогатина. Честнее будет.
Он улыбнулся криво, а в его глазах плавала тень лапы, что чуть не снесла ему голову.
Вечером я провёл эксперимент с кристаллом. Согласно «Бестиарию», это было «сердце жизни» — ключевой элемент големостроения. Только этот экземпляр был настолько насыщен красными прожилками, что казался почти багрово-тёмным.
Вспоминая ощущения первого дня в этом мире, снова попытался тянуть энергию из камня. В итоге кристалл разрушился, а я почувствовал глубокую, почти утробную сытость.
Когда осмотрел себя, то обнаружил, что сошли не только свежие раны, полученные за неделю охоты с Прохором, но даже старые шрамы. Такое свойство ни в одном описании не упоминалось. Похоже, это моя личная особенность — или особенность этого тела.
Жаль, что такие кристаллы редки и дороги. Они бы мне очень пригодились. Мы набрали достаточно обычных кристаллов, чтобы доехать до столицы, продать их и двинуться в Амстердам. До смотрин осталось две недели.
Вырученных денег хватило, чтобы взять в аренду «Витязь-5» — угловатый, бронированный экипаж с гулом мотора, пахнущий маслом и старой кожей. Прохор одобрительно хлопал по корпусу: «Как танк, только летает. И кристаллы есть где спрятать».
Я кивнул, уже прокручивая в голове маршрут. Амстердам. Две тысячи километров через пол-Европы. Через границы, зоны контроля, над землями, которые магия изменила до неузнаваемости. И всё это — с призраком погони за спиной.
Мы вылетели на рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Петербурга. «Витязь» поднялся с привычным для него упрямым гулом, будто нехотя отрываясь от земли. Я смотрел в иллюминатор, как родной город — чужой и холодный — уменьшался, превращаясь в игрушечный макет под одеялом облаков. Прохор молча возился с навигатором, его лицо было сосредоточенным, почти суровым.
Мы летели над искажённой Европой: леса без птиц, светящиеся степи, купола аномалий. На границах — проверки, сканирования, взятки Прохора. Мой паспорт вызывал усмешки.
Чтобы не сойти с ума, я тренировался. Брал потухший кристалл, представлял его как проводник, и пытался перенаправить энергию реактора в лампу. Через три дня получилось — на миг свет усилился.
Главное было — не переборщить. Однажды, попытавшись «подключиться» к основному реактору слишком прямо, почувствовал, как у меня заболели виски, а по приборной панели пробежали крошечные статические разряды. Прохор тогда встревоженно спросил, не пора ли проверить систему электропитания. Я отмёл его подозрения, но с тех пор стал осторожнее. Мир магии, как я понимал, был полон сенсоров и детекторов. Дикий, неучтённый всплеск энергии в гражданском экипаже мог привлечь внимание пограничников или чего похуже.
Иногда, в полудрёме, мне казалось, что слышу эхо — не голоса, а ощущения. Смутную тоску по чему-то утраченному. То ли память Алексея пробивалась сквозь барьер, то ли само тело отзывалось на мои эксперименты со столь чуждым для него способом обращения с силой. Шаманский метод был не в чести у аристократов. Он был диким, непредсказуемым, плебейским. Идеально для меня.
На пятый день полёта мы пересекли границу Нидерландов. Ландшафт сменился — вместо аномальных лесов и степей потянулись аккуратные, будто под линеечку, поля, разделённые каналами с неподвижной, тёмной водой. Магия здесь чувствовалась иначе — не дикой силой, а вплетённой в самую ткань быта: в ровные линии изгородей, светящихся на рассвете, в ветряки, лопасти которых были покрыты сложными руническими кружевами.
Амстердам встретил нас дождём и знакомо-чужими очертаниями: кристаллы вместо крестов на шпилях, узнаваемый запах моря.
Мы приземлились на коммерческом порту, среди складов и грузовых терминалов. Арендовали на сутки крошечную комнату в пансионе, откуда открывался вид на бесконечные крыши и частокол мачт.
Пока Прохор возился с вещами, я стоял у окна, сжимая в кармане ключ-пластину от «Ван Дейк и сыновья». Сердце билось ровно и тяжело. Путь был пройден. Опасности — пока что — миновали. Впереди была цель.
И где-то в этом городе, в подвалах старинной конторы, триста лет ждало наследство Меншикова. То, что могло всё изменить.
Или стать последней ловушкой.
Я взглянул на Прохора, проверявшего замок.
— Отдыхай. Завтра ищем старый банк.
— А сегодня? — спросил он тревожно.
— Сегодня ждём, — сказал я, ложась с «Бестиарием». — Изучаю фауну. На всякий случай.
За окном сгущались сумерки, и огни Амстердама зажигались один за другим, отражаясь в чёрной воде каналов. Тишина в комнате была звенящей, полной невысказанных вопросов и тяжёлого, упругого ожидания. Мы были на месте. Игра входила в новую фазу.
Амстердам пах хлебом, влажным камнем и озоном после магического дождя. Город был гибридом двух миров. Мы шли вдоль канала с тёмной водой, в которой отражались остроконечные дома и парящие баржи с рунической обшивкой.
Чувство слежки не отпускало. Спину сверлил невидимый взгляд. В отражениях каналов, в сдвоенном эхе шагов чудилось присутствие. Раз даже заметил тень, растворившуюся в подворотне.
Сами дома тоже не были просто стариной. Между потемневшими от времени кирпичами были вмурованы полосы какого-то бледно-голубого светящегося камня, образующие сложные узоры — то ли украшение, то ли защитные контуры. На многих крышах вместо флюгеров вращались кристаллические спирали, улавливающие свет даже в этот пасмурный день. Из открытых окон доносилась смесь