Утро. Кухня.
На кухне пахло подгоревшим и крепким чаем. Я ковырял вилкой в яичнице — пережаренной, с хрустящей корочкой. Как любил мой отец в прошлой жизни. Ирония.
Прохор стоял у плиты, закрывая спиной окно. Коренастый, в простой рубахе, с жилистыми руками. Рыжие вихры выбивались из-под стрижки, веснушки покрывали лицо. Когда он повернулся, чтобы поставить передо мной еще один тост, его глаза — ярко-зеленые, как молодые яблоки — смотрели с нескрываемой тревогой.
— Опять почти не тронули, ваше сиятельство, — пробурчал он, вытирая руки о грубый фартук. — Не по вкусу? Я могу…
— Всё в порядке, Прохор, — перебил я, откладывая вилку. Голос сделал тише, с примесью усталой растерянности. — Просто… голова. Всё ещё туманно.
Я прикоснулся пальцами к виску, где под повязкой скрывался уже заживающий порез от крушения. Игра стоила свеч — нужно было закрепить образ травмированного, потерянного княжича, а заодно и прощупать почву.
— После падения… Я так и не вспомнил. Ничего. Что было до того, как вы меня нашли у заставы. Пустота.
Прохор замер. Его широкое, открытое лицо исказилось гримасой неподдельного сострадания. Он ахнул, коротко и горько, будто сам получил удар.
— Ничего-ничего? «Да как же так-то?» — прошептал он, опускаясь на табурет напротив. Его руки, сильные и неуклюжие, легли на стол ладонями вверх, в беспомощном жесте. — И… детство? Родителей?
Я отвел взгляд в окно, где над серыми крышами Петербурга плыли низкие облака. Изобразил легкую дрожь в уголках губ.
— Отца… смутно. Лицо, может, силуэт. Голос. А остальное — как в густом тумане. Как будто я читал о себе в чужой книге.
Прохор покачал головой, и рыжие пряди упали ему на лоб. В его глазах читалась настоящая, простая человеческая жалость — без лести и расчёта.
— Батюшки… — выдохнул он. — Да я-то думал, вы просто притворяетесь, от людей отбиваетесь… А оно вон как…
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом начал говорить, глядя куда-то мимо меня, в свою тарелку:
— Меня-то, ваше сиятельство, всего месяц назад с Урала призвали. С металлургического завода «Загоръ-Сталь», что в Нижнем Тагиле. Приказ пришёл — явиться в столицу, назначен денщиком к княжичу Алексею Игоревичу. Я, честно, дух перехватил. Никогда со знатью дела не имел. Думал, будет барчонок капризный, бить будет за каждый промах…
Он взглянул на меня украдкой, будто проверяя, не обиделся ли я.
— А вы… вы тихий были. Словно в себе. Целыми днями в комнате сидели, в окно смотрели. Я готовил, убирал, покупки делал. А вы… даже имени моего, бывало, не слышали, когда я обращался. Как будто я воздух. Не то чтобы жестоко… Просто будто вас тут нет.
Его слова ложились в готовую картину. Алексей был не просто изгоем — он был призраком в собственном доме, а этот мальчишка с Урала стал его немым тюремщиком-наблюдателем.
— А что говорили другие? «Слуги?» — спросил я мягко, подливая чай в свою чашку. — Должны же были быть слухи.
Прохор смущённо покраснел, веснушки слились в одно розовое пятно.
— Ну… — начал он нехотя. — Говорили, что отношения у вас с князем-батюшкой, с Игорем Владимировичем… ну, очень сложные. Что после истории с тем мечом и со… с покойным княжичем Львом… князь вас на порог не пускает. Будто отрёкся. А вы… вы будто и не пытались. Смирились. В свете шепчутся, что вы… — Он запнулся, подбирая деликатные слова. — Что вы и правда виноваты, раз отец родной отвернулся.
Вот она, народная молва. Удобная, беспощадная и полностью укладывающаяся в версию подставки.
— Мне нужно домой, Прохор, — сказал я тихо, но твёрдо. — В родовую усадьбу. Может быть, стены, запахи… что-то вернёт. Или… хотя бы прояснит.
Прохор встрепенулся, его зелёные глаза загорелись смесью страха и готовности помочь.
— Так мы туда и съездим, ваше сиятельство! Только… — он поёрзал на табурете. — Я же вас туда ни разу не сопровождал. И вы сами ни разу не изволили… Я даже не знаю, пустят ли. Какие там порядки… Может, меня, простого денщика, и на порог-то не допустят.
Он выглядел потерянным. Солдат, заброшенный на чужую, непонятную ему войну светских условностей.
Я отодвинул тарелку и внимательно посмотрел на него. Он был всего на год-два старше этого тела, но прожил, казалось, другую жизнь — тяжёлую, честную, в труде и простоте.
— Послушай, Прохор, — начал я, намеренно опуская титул. — Нам с тобой, выходит, по-хорошему, полагаться не на кого. Ты с Урала, я… я из ниоткуда. Мы тут в этой квартире — как на необитаемом острове.
Он слушал, затаив дыхание, широко раскрыв глаза.
— Формально — я княжич, а ты денщик. От этого никуда. Но когда мы одни… Давай обойдёмся без церемоний. Не как господин и слуга, а… — Я сделал небольшую театральную паузу, позволяя идее созреть. — Как старший брат к младшему. По положению старший — я. По опыту жизни, думаю, ты. Будешь давать советы, если попрошу. Говорить прямо, если я несу чушь. А я… постараюсь не быть обузой.
Прохор замер. Сначала на его лице отразился шок, потом смятение, а затем — медленная, неловкая волна благодарности. Он даже губы разомкнул, словно хотел что-то сказать, но не нашёл слов. В его мире таких предложений не делали. Для него это было не снисхождение, а акт доверия. Почти безумие.
— Я… ваше си… Алексей Игоревич… — споткнулся он на обращении. — Я не знаю… Я просто готовить умею да полы мыть…
— Этого пока достаточно, — я позволил себе короткую, обнадёживающую ухмылку. — А насчёт усадьбы… Поедем сегодня. Самый худший вариант — нас выставят. Но это будет ответ. Иногда даже «нет» — это информация.
Прохор глубоко вздохнул, выпрямил плечи. В его позе появилась новая, чуть более уверенная осанка. Он кивнул, уже не как запуганный слуга, а как союзник, принявший странный, но важный вызов.
— Хорошо. Я… я подготовлю экипаж. Точнее, вызову наёмный. Наш-то на ремонте. И… постараюсь выглядеть презентабельно.
Он встал и принялся энергично собирать со стола посуду, его движения теперь были чёткими, целеустремлёнными. В его глазах, помимо жалости, появился огонёк ответственности. Он больше не просто обслуживал призрака. У него появилась миссия — помочь «старшему брату» вернуться домой.
А я, наблюдая за ним, мысленно добавлял новый пункт в свой план. Прохор был слабым звеном и одновременно — неожиданным козырем. Наивным, преданным и совершенно не замешанным в столичных интригах. Идеальный наблюдатель. И, возможно, единственный человек в этом мире, которому я мог позволить себе показать хоть тень той растерянности, что скрывалась за маской княжича.
Усадьба